Введение (Introduction). Семейно-демографическая политика занимает сегодня одно из центральных мест в системе государственного управления Российской Федерации. На протяжении последних десятилетий она прошла путь от набора разрозненных мер поддержки до оформления в качестве стратегического национального приоритета, закрепленного в указах Президента и национальных проектах. Переформатирование национального проекта «Демография» в национальный проект «Семья» стало знаковым шагом, уже на лексическом уровне свидетельствующим о переносе акцента с преимущественно экономических инструментов стимулирования рождаемости на комплексную институциональную политику, нацеленную на укрепление семьи как базовой социальной единицы (Ростовская, Ананченкова, Ростовский, 2026). Одновременно Указ Президента РФ № 809 «Об утверждении Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей» зафиксировал ценностный каркас этой политики, прямо указав на традиционные религии, как на носителей и трансляторов соответствующей аксиологической системы. Эта нормативная рамка создала условия, при которых религиозные организации перестали восприниматься государством как периферийные субъекты социальной сферы и начали рассматриваться в качестве полноценных партнеров в реализации семейно-демографического курса.

Эмпирическая реальность последних лет подтверждает значимость этой трансформации. Религиозные организации (Русская Православная Церковь, мусульманские муфтияты, Буддийская традиционная сангха, Федерация еврейских общин России) становятся все более заметными участниками реализации семейной политики. Их активность больше не сводится к спорадической частной благотворительности: она институционализируется через разветвленную сеть кризисных центров для беременных, приютов для матерей с детьми, центров гуманитарной помощи и масштабных грантовых проектов (Caldwell, 2017; Русских, 2022). По данным Синодального отдела по церковной благотворительности и социальному служению, только Русская Православная Церковь (РПЦ) насчитывает более 80 кризисных центров для женщин и свыше тысячи благотворительных проектов, значительная часть которых ориентирована на поддержку семьи, материнства и детства. Сходные процессы, хотя и в отличающихся масштабах, наблюдаются в исламской, буддийской и иудейской общинах: практики закята и садака, проекты «социальных отар», адресная помощь хэсэдов – все они постепенно встраиваются в единую логику социального обслуживания, финансируемого в том числе за счет государственных грантовых механизмов. Государство, со своей стороны, создает для этого нормативные и финансовые условия – через законодательство о социально ориентированных некоммерческих организациях, разветвленную грантовую политику и фиксацию в стратегических документах ценности традиционных религий.

Исследователи отмечают эту тенденцию в разных аналитических ракурсах. С одной стороны, существуют работы, выполненные на стыке социологии религии и демографии, которые показывают наличие устойчивой связи между религиозностью и репродуктивными установками в России, а также особую роль религиозной общины как среды межпоколенческой трансляции семейных ценностей (Пруцкова, Павлюткин, Борисова, 2023; Павлюткин, 2024; Пруцкова, Байков, Павлов, 2024). С другой стороны, в публикациях, посвященных социальному служению РПЦ, эмпирически обоснован рост профессионализации церковной социальной работы: происходит переход от волонтерских инициатив к системной деятельности, требующей специальных компетенций в психологии, юриспруденции и менеджменте (Орешина, 2016; Забаев, Пруцкова, Маркин, 2022). Кроме того, внешние наблюдатели также отмечают сращивание государственной риторики о семье с доктринальным языком конфессий, что проявляется, в частности, в деятельности Всемирного русского народного собора и транснациональных консервативных сетей (Stoeckl, 2020, 2023; Skladanowski et al., 2023). При этом социокультурные опросы населения показывают, что семейные ценности остаются значимыми и для религиозной, и для нерелигиозной части российского общества, хотя содержательно эти ценности могут различаться, а консолидирующий потенциал религиозного фактора реализуется не автоматически, а при определенных условиях (Кублицкая, 2023; Кублицкая, Лютенко, 2024; Лебедев, 2025).

Таким образом, проблема исследования заключается в наличии разрыва между детальными эмпирическими описаниями отдельных аспектов государственно-конфессионального взаимодействия и отсутствием целостного понимания того, как эти аспекты интегрируются в единый институциональный механизм. Существующие работы показывают, что происходит на уровне ценностей, практик и риторик, но не объясняют, как именно эти элементы состыковываются в работающую на федеральном уровне систему. Наименее разработанным остается вопрос о том, как именно формируется и воспроизводится та нормативно-ценностная и организационная связка между государством и религиозными институтами, которая позволяет им находить общий язык и действовать как соисполнителям единого стратегического курса.

Для концептуализации этого процесса представляются продуктивными две классические теоретические рамки. Первая – концепция деприватизации религии
Х. Казановы, центральный тезис которой состоит в том, что в современном мире религия не исчезает и не замыкается в приватной сфере, а, напротив, выходит в публичное пространство и заново утверждает свою общественную значимость (Casanova, 1994). При этом, как уточняет сам автор в более поздней работе, выход религии в публичную сферу не тождественен клерикализации политики: религиозные институты вынуждены принимать правила игры, установленные современными демократическими и бюрократическими системами, и обосновывать свои претензии на участие в общественной жизни на языке, доступном светским акторам (Casanova, 2009). Этот подход позволяет увидеть в российском кейсе не уникальную аномалию, а специфический случай более общего процесса – постсоветский вариант публичной религии, при котором государство не просто терпит присутствие религиозных институтов в социальной сфере, а активно приглашает их к сотрудничеству, но на строго определенных условиях.

Вторая теоретическая оптика – теория символического капитала и поля религии П. Бурдье. В рамках этого подхода религиозная принадлежность в поле социальной политики функционирует и как мотивация для индивидуальных акторов, и как ресурс, повышающий конкурентоспособность организации в борьбе за финансирование и институциональное признание (Bourdieu, 1989, 1990). В бурдьеанской логике традиционные практики дарообмена и общинной солидарности, составлявшие историческую основу конфессиональной благотворительности, под воздействием государственных требований к отчетности и эффективности, трансформируются в стандартизированные «социальные услуги». Религиозный капитал – доверие, сети, моральный авторитет – конвертируется в символический капитал, который затем обменивается на доступ к бюджетным и грантовым ресурсам.

Совмещение этих двух оптик дает возможность исследовать встречные движения: со стороны государства – формирование нормативно-ценностной рамки, в которой религиозным организациям отводится определенная ниша, а со стороны религиозных организаций – добровольное вхождение в эту рамку, сопровождаемое адаптацией собственных доктринальных и организационных ресурсов к институциональным требованиям государства. Такое двухстороннее движение и образует, на наш взгляд, тот общий нарратив, который позволяет религиозным организациям становиться одним из столпов государственной семейно-демографической политики.

Исходя из вышеизложенного, исследовательский вопрос настоящей статьи формулируется следующим образом: каким образом централизованные религиозные организации России выстраивают общий язык с государством и становятся одним из основных элементов проводимой им семейно-демографической политики на федеральном уровне? Иными словами, нас интересует не столько перечень проектов и инициатив, сколько нормативные, доктринальные и организационные механизмы, обеспечивающие устойчивое партнерство государства и религиозных институтов, а также те трансформации, которые претерпевают конфессиональные практики в процессе этого партнерства.

Методология исследования и методы (Methodology and Methods).  Стоит сразу оговориться, что исследование сознательно ограничено федеральным уровнем. Именно здесь формируются нормативно-правовые и стратегические рамки, задающие общие условия деятельности религиозных организаций в социальной сфере на всей территории страны. Региональный анализ требует изучения множества случаев и строгого обоснования выбора конкретных субъектов Федерации, что неизбежно поставило бы вопрос о сравнимости кейсов и репрезентативности выводов, а эта задача выходит за рамки настоящей работы. Обращение к региональному материалу остается перспективным направлением для последующих исследований.

В фокусе исследования находятся централизованные религиозные организации традиционных конфессий, имеющие общефедеральное значение: Русская Православная Церковь, централизованные исламские структуры (Совет муфтиев России, Центральное духовное управление мусульман и другие), Буддийская традиционная сангха России
и Федерация еврейских общин России. Выбор обусловлен как их официальным статусом, так и наличием доктринальных документов, артикулирующих социальную миссию применительно к институту семьи.

Эмпирическую основу работы составляют два корпуса текстов. Первый включает нормативно-правовые акты Российской Федерации, определяющие государственную политику в сфере семьи, демографии и ценностного регулирования: указы Президента (включая № 809 и № 63), распоряжения Правительства (включая «Стратегию действий по реализации семейной и демографической политики, поддержке многодетности в Российской Федерации до 2036 г.»), федеральные законы (№ 7-ФЗ «О некоммерческих организациях»,
№ 256-ФЗ «О дополнительных мерах государственной поддержки семей, имеющих детей»), а также паспорт национального проекта «Семья». Второй корпус образуют доктринальные и уставные документы перечисленных религиозных организаций: Основы социальной концепции РПЦ, Социальная доктрина российских мусульман, устав Федерации еврейских общин России, а также резолюции Всемирного русского народного собора (ВРНС) как публичные документы, имеющие общефедеральный резонанс.

Основным методом выступает качественный анализ документов, ориентированный теоретической рамкой исследования – концепциями деприватизации религии Х. Казановы и символического капитала П. Бурдье. Процедура анализа строилась в три этапа. На первом этапе из государственных актов выделялись фрагменты, формулирующие цели семейно-демографической политики, определяющие круг ее субъектов и механизмы взаимодействия с институтами гражданского общества. На втором этапе анализировались доктринальные документы религиозных организаций с целью выявить концептуализацию института семьи, определение социальной миссии и признаваемые легитимными формы взаимодействия с государством. На третьем этапе результаты сопоставления обобщались в трех плоскостях – идеологической (ценностный консенсус), инструментальной (механизмы финансирования и профессионализации) и стратегической (устойчивость партнерства в долгосрочном планировании).

Ограничения работы связаны прежде всего с ее фокусом на официальном дискурсе. За пределами анализа остаются локальные приходские и общинные практики, межконфессиональные различия в объемах социального служения (требующие количественных данных) и разрывы между декларируемыми принципами и их практической реализацией. Эти ограничения не обесценивают полученные результаты, а задают направления для дальнейших исследований и микросоциологического анализа повседневных практик социального служения.

Научные результаты и дискуссия (Research Results and Discussion).  Анализ нормативно-правовых актов Российской Федерации и доктринальных документов централизованных религиозных организаций проводился в три этапа, каждому из которых соответствовал свой аналитический фокус и свой корпус источников.

На первом этапе анализировались государственные документы федерального уровня, из которых выделялись три содержательных блока: цели и приоритеты семейно-демографической политики, круг привлекаемых субъектов и механизмы взаимодействия государства с негосударственными акторами. Указ Президента РФ № 809 «Об утверждении Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей» вводит категорию «традиционные ценности» как нормативную основу государственной политики и фиксирует их перечень: жизнь, достоинство, права и свободы человека, патриотизм, гражданственность, служение Отечеству и ответственность за его судьбу, высокие нравственные идеалы, крепкая семья, созидательный труд, приоритет духовного над материальным, гуманизм, милосердие, справедливость, коллективизм, взаимопомощь и взаимоуважение, историческая память и преемственность поколений, единство народов России. Пункт 6 Указа прямо относит традиционные религии к числу носителей этих ценностей, что создает легитимное основание для их присутствия в публичной сфере, а пункт 24ж декларирует поддержку религиозных организаций как хранителей традиционных ценностей. Указ № 63 «О мерах социальной поддержки многодетных семей» закрепляет единый бессрочный статус многодетной семьи по всей стране и перечисляет конкретные меры: досрочное назначение страховой пенсии по старости многодетным матерям, субсидирование найма жилья, профессиональное обучение многодетных родителей, а также поддержку общественных и некоммерческих организаций, занимающихся укреплением института семьи (п. 5з). Указ № 309 «О национальных целях развития Российской Федерации на период до 2030 года и на перспективу до 2036 года» устанавливает национальный проект «Семья» с целевыми показателями: повышение суммарного коэффициента рождаемости, увеличение доли многодетных семей, снижение уровня бедности семей с детьми. Стратегия действий по реализации семейной и демографической политики до 2036 года (Распоряжение Правительства РФ № 615-р) конкретизирует эти цели в измеримых показателях и в разделе о формировании ценностей ответственного родительства предусматривает привлечение религиозных организаций. Федеральный закон № 256-ФЗ задает общий пронаталистский контекст, вводя программу материнского капитала и определяя направления его использования: улучшение жилищных условий, образование детей, формирование накопительной пенсии матери. Федеральный закон № 7-ФЗ «О некоммерческих организациях» в статье 31.1 определяет перечень видов деятельности социально ориентированных некоммерческих организаций (СОНКО), включая социальную поддержку и защиту граждан, профилактику социального сиротства, поддержку материнства и детства, а в статье 31.2 закрепляет возможность предоставления СОНКО субсидий и имущественной поддержки.

На втором этапе анализировались доктринальные и уставные документы централизованных религиозных организаций. Основы социальной концепции РПЦ в разделе о браке и семье (X.1–X.5) определяют брак как «союз мужчины и женщины», называют многодетность благословением, а семью характеризуют как «домашнюю церковь», единый организм, члены которого живут в отношениях взаимной любви и ответственности. Раздел о Церкви и государстве (III.1–III.8) вводит принцип соработничества Церкви и государства и определяет области такого соработничества, включая заботу о семье и воспитание детей. Раздел о миссии Церкви (I.4) фиксирует, что социальная деятельность Церкви не может ограничиваться проповедью и должна включать в себя благие дела в пользу нуждающихся. Социальная доктрина российских мусульман, подписанная 14 июня 2015 г. главами Совета муфтиев России, Центрального духовного управления мусульман, Координационного центра мусульман Северного Кавказа и Духовного управления мусульман Республики Татарстан, также акцентирует религиозный долг по поддержанию института семьи и духовного благополучия, а институты закята и садака характеризует как инструменты общинной солидарности. Устав Федерации еврейских общин России закрепляет цдаку – благотворительность – как одно из направлений деятельности общины и фиксирует создание благотворительных центров (хэсэдов) как организационную форму помощи. Программы Российского еврейского конгресса по поддержке детей и семей включают ежемесячную адресную помощь малообеспеченным семьям, образовательные проекты и сопровождение семей с детьми с особенностями развития. Резолюция V Общероссийского семейного форума ВРНС в Кузбассе (сентябрь 2025 г.) содержит прямые рекомендации государству: закрепить приоритет многодетной семьи как национальной ценности, ввести прогрессивную шкалу поддержки многодетных, ужесточить регулирование в сфере абортов.

На третьем этапе результаты анализа двух корпусов сопоставлялись по трем плоскостям: идеологической, инструментальной и стратегической. Процедура анализа в сжатом виде представлена в таблице.

Таблица

Процедура анализа документов

Table

Document Analysis Procedure

Сопоставление двух корпусов документов по итогам третьего этапа позволяет содержательно описать институциональный механизм, посредством которого религиозные организации встраиваются в государственную семейно-демографическую политику. Этот механизм раскрывается в трех пересекающихся плоскостях.

Первая плоскость – идеологическая. Здесь обнаруживается фактическое совпадение языка, на котором государство и религиозные организации описывают институт семьи. Указ № 809 помещает «крепкую семью» в перечень традиционных ценностей и прямо называет традиционные религии их носителями. Основы социальной концепции РПЦ определяют семью как «домашнюю церковь» и союз мужчины и женщины; Социальная доктрина мусульман – как базовую ячейку уммы; уставные документы иудейских общин фиксируют благотворительную поддержку семьи как религиозно мотивированную обязанность. Резолюция V форума ВРНС идет дальше простого принятия государственной рамки: она формулирует к государству встречный запрос – закрепить приоритет многодетной семьи, усилить ограничительные меры в сфере абортов, создать федеральный проект «Многодетная страна». Таким образом, ценностный консенсус не сводится к пассивному согласию; религиозные организации участвуют в достройке государственной идеологической платформы.

Эта логика хорошо схватывается концепцией деприватизации религии Х. Казановы: религиозные институты выходят в публичную сферу и утверждают свою значимость, но не через конфликт с секулярным государством, а через включение в его ценностный проект (Casanova, 1994). Позднейшая рефлексия автора о том, что публичная религия принимает правила современных политических систем, добавляет важный нюанс: государство допускает религиозные организации в публичное пространство на условиях, которые само же и задает (Casanova, 2009: 12-15). Применительно к российскому случаю это означает, что религиозные организации получают статус легитимных участников семейной политики именно в той мере, в какой их доктринальный язык совпадает с государственным. Сходные наблюдения делают и другие исследователи. С. Н. Русских показывает, что РПЦ последовательно выступает проводником государственной риторики о традиционной семье, а государство, в свою очередь, опирается на моральный авторитет Церкви (Русских, 2022: 190). М. Складановски и соавторы на материале дискурс-анализа демонстрируют сращивание риторик – государственной и церковной – вокруг понятий брака и родительства (Skladanowski et al., 2023). К. Штекль (Stoeckl, 2020, 2023) помещает эти процессы
в транснациональный контекст, анализируя участие российских религиозных акторов в глобальных консервативных сетях правых политических движений.

Вторая плоскость – инструментальная. Проведенный анализ показывает, что ценностный консенсус не остается на уровне деклараций: он подкреплен конкретными организационными и финансовыми механизмами. Федеральный закон № 7-ФЗ определяет статус СОНКО и открывает доступ к бюджетному и грантовому финансированию; паспорт национального проекта «Семья» включает СОНКО в перечень исполнителей. Стыковка этих норм с уставными документами религиозных организаций, в которых благотворительность зафиксирована как один из видов деятельности, делает возможным их полноценное участие в рынке социальных услуг. В результате традиционные конфессиональные практики – церковная благотворительность, исламские закят и садака, иудейская цдака, общинная взаимопомощь в буддизме – переоформляются в стандартизированные социальные услуги, предполагающие количественную отчетность и профессиональные компетенции.

Эта трансформация хорошо описывается в терминах П. Бурдье, однако ее не стоит сводить к механической конвертации религиозного капитала в экономический. Оптика Бурдье позволяет увидеть более сложную картину: в работе о социальном пространстве и символической власти символический капитал определяется как форма, которую принимают другие виды капитала, когда они начинают восприниматься как легитимные (Bourdieu, 1989). Религиозный статус организаций в поле социальной политики работает именно так: она воспринимается государством и грантодателями как маркер надежности, укорененности и доступа к целевым группам. В «Практическом смысле» экономика дарообмена описывается как система, в которой дар не является безвозмездным, но его возмещение отложено во времени и замаскировано (Bourdieu, 1990). Религиозная благотворительность, исторически строившаяся на этой логике, при включении в грантовую систему переводится в режим явной и немедленной подотчетности, что меняет саму темпоральность практики.

Третья плоскость – стратегическая. Сопоставление документов показывает, что взаимодействие государства и религиозных организаций в семейной сфере не носит ситуативного характера, а приобретает черты институционализированного и долгосрочного партнерства. «Стратегии действий по реализации семейной и демографической политики, поддержке многодетности в Российской Федерации до 2036 года» прямо предусматривает участие религиозных организаций в формировании ценностей многодетности и ответственного родительства; План мероприятий к ней (Распоряжение Правительства РФ
№ 3999-р) переводит эти положения в операционные шаги. Со стороны религиозных организаций ответный ход состоит в том, что их публичные документы, например резолюции Всемирного русского народного собора, не ограничиваются поддержкой государственного курса, а предлагают его содержательное развитие.

Такая устойчивость не случайна и может быть осмыслена в теоретической перспективе, предложенной М. Ф. Чернышом. Рассматривая социальные институты как фактор цивилизационной эволюции, он показывает, что институциональные комплексы обретают долговечность не сами по себе, а благодаря тому, что их нормативные предписания пронизывают сразу несколько сфер социальной жизни – ценностно-мировоззренческую (сакральные основания), экономическую и семейную (Черныш, 2023). В этом смысле союз государственной семейной политики и религиозных организаций уже не просто административное сотрудничество, а формирование именно такого многослойного институционального альянса, где идеологическая, инструментальная и стратегическая плоскости взаимно усиливают друг друга, что и придает ему повышенную устойчивость.

Тем не менее, стоит оговориться, что И. В. Забаев и  Е. А. Кострова, специфицируя «российский парадокс религии и рождаемости», показывают, что пронаталистские ценности православия не конвертируются в реальное демографическое поведение, поскольку не подкреплены ни сильными религиозными институтами, способными транслировать эти ценности и контролировать их исполнение, ни достаточной плотностью социальной поддержки семей со стороны церковных общин, ни значимостью православной идентичности, сопоставимой с другими социальными ролями (Забаев, Кострова, 2023). Иными словами, идеологического консенсуса между государством и религиозными организациями по вопросам семьи самого по себе недостаточно: для достижения демографических эффектов требуется институциональная инфраструктура, которой российские конфессии в настоящий момент не обладают. В нашей оптике это означает, что государство, заинтересованное в демографическом результате, вынуждено создавать конкретные условия, а не просто апеллировать к духовным ценностям.

Заключение (Conclusions). Проведенный анализ нормативно-правовых актов Российской Федерации и доктринальных документов централизованных религиозных организаций показывает, что на федеральном уровне сложился устойчивый институциональный механизм, посредством которого религиозные организации встраиваются в государственную семейно-демографическую политику. Этот механизм раскрывается в трех взаимосвязанных плоскостях.

Сопоставление результатов по трем плоскостям позволяет зафиксировать следующее. Идеологическая плоскость обеспечивает ценностный фундамент – общий язык, на котором государство и религиозные организации описывают семью и ее значение. Инструментальная плоскость переводит этот язык в организационные формы и финансовые потоки, стандартизируя и профессионализируя конфессиональную благотворительность. Стратегическая плоскость закрепляет партнерство во времени, делая его элементом долгосрочного государственного планирования и встречного институционального самоопределения религиозных структур. Все три плоскости действуют не изолированно,
а как взаимосвязанные компоненты единого механизма, посредством которого централизованные религиозные организации встраиваются в государственную семейно-демографическую политику и становятся одним из ее опорных элементов.

Взятые вместе, три плоскости образуют единый механизм, который и составляет содержание общего нарратива государства и религиозных организаций. Именно посредством этого механизма централизованные религиозные структуры становятся одними из основных факторов государственной семейно-демографической политики.

Вместе с тем полученные результаты позволяют, и даже побуждают, посмотреть на описанный механизм критически. Возникает вопрос: не превращается ли религиозная благотворительность, встраиваясь в грантовую и отчетную логику, в инструмент не столько собственно религиозного служения, сколько государственного управления, осуществляемого непрямыми средствами? Здесь уместно обратиться к концепции гувернаментальности (governmentality), разработанной М. Фуко в лекциях 1978–1979 гг. (Foucault, 2008). Фуко описывает неолиберальное управление не как отказ государства от вмешательства, а как смену его формы: государство управляет не через прямое администрирование, а через формирование среды, в которой негосударственные акторы добровольно принимают на себя ответственность за решение социальных задач. Грантовые механизмы, стандарты эффективности, реестры СОНКО – все это может быть увидено как технология управления на расстоянии. Религиозные организации, становясь соисполнителями государственной семейной политики, одновременно принимают на себя и правила игры, выработанные вне религиозного поля.

Тем не менее, такой взгляд на взаимосвязь государства и религиозных организаций не отменяет значимости проделываемой ими работы – эмпирические данные о масштабах социального служения конфессий (Пруцкова, 2017; Уланов, Бадмаев, 2023) и о связи религиозности с просемейными установками свидетельствуют о ее реальном и растущем объеме. И все же эта работа предостерегает от односторонне комплиментарного взгляда на государственно-конфессиональное партнерство. Вопрос о том, в какой мере это партнерство сохраняет религиозную специфику, а в какой – подчиняет ее логике государственного менеджмента, остается открытым и заслуживает дальнейшего изучения.

Следует также отметить, что институциональный механизм, описанный в данной статье, вероятно, обладает значительным запасом прочности – в том числе в силу того, что он опирается на ценностные установки традиционных религий, разделяемые значительной частью населения и на исторически сложившиеся практики общинной взаимопомощи. Вместе с тем за пределами проведенного анализа остались по меньшей мере три содержательные лакуны. Во-первых, локальные приходские и общинные практики, изучение которых потребовало бы перехода на микроуровень и привлечения иных качественных и количественных методов (в частности методов социально-сетевого анализа, которые дают широкое представление о внутренней жизни общины и ее взаимоотношении с внешним миром (Павлов, 2026)). Во-вторых, межконфессиональные различия в объемах и эффективности социального служения – их оценка требует и иных данных, и даже особого теологического взгляда. В-третьих, разрывы между декларируемыми государством
и организациями принципами и ценностями в семейной сфере и их реализацией на практике в области социально-демографической политики – тема, которая уже начала подниматься
в некоторых работах (Ростовская, Васильева, Ситковский, 2026).

Перспективным направлением дальнейших исследований может стать также сравнительный анализ российской модели с аналогичными процессами в других постсоветских государствах, где религиозные организации также вовлекаются в семейную политику, но в иных институциональных условиях и с иным балансом государственно-конфессиональных отношений (Рязанцев и др., 2023). Кроме того, продуктивным представляется изучение вопроса о том, как именно религиозный капитал доверия – феномен, анализировавшийся применительно к РПЦ автором статьи (Baikov, 2024) – конвертируется в конкретные преимущества при получении бюджетной поддержки на проекты в сфере семьи. Наконец, отдельного внимания заслуживает тема обратного воздействия институционального партнерства на сами религиозные организации – на их внутреннюю жизнь, идентичность и способность формулировать собственную социальную миссию, не редуцированную к государственной повестке.

Таким образом, настоящая работа зафиксировала наличие и структуру институционального механизма, встраивающего религиозные организации в государственную семейно-демографическую политику; показала, что этот механизм имеет три измерения – идеологическое, инструментальное и стратегическое; а также наметила направления его критического осмысления и дальнейшего изучения. Полученные результаты могут быть использованы как для академической дискуссии о постсоветской модели публичной религии, так и для прикладного анализа эффективности государственно-конфессионального партнерства в социальной сфере.