Введение (Introduction). Витальность является неотъемлемым качеством религии как социального института, что подтверждается не только ее непреходящей актуальностью для общественной жизни, но эффективной адаптацией ее элементов к современной культурной ситуации. Одним из таких элементов становится фигура клирика, который, будучи значимой частью церковной структуры, оказывается способным самостоятельно определять стратегию поведения внутри церкви и за её пределами. Поэтому представляется актуальным рассмотреть феномен ухода священников за рамки структуры РПЦ МП, выбрав в качестве отправной точки казус священника, покинувшего Пермскую епархию и основавшего самостоятельную общину. Целью исследования стало установление мотивов и причин эскапизма православных священников, специфически этого процесса и его социального контекста с опорой на социологические концепции К. Добеллара, Р. Кисалы и Т. Асада. В качестве источников использованы глубинные интервью с главным героем, полуструктурированные интервью с другими религиозными деятелями региона, включенные наблюдения, тексты, опубликованные православной церковью. Анализ полученных данных основан на биографическом и объективно-герменевтическом подходах, с элементами сиквенс-анализа. Анализ биографии героя был проведен через соотнесение с аналогичными кейсами Пермской епархии/митрополии и сопоставление данных по другим регионам, что позволило отнести рассматриваемый случай к типичным. Ключевой причиной ситуации были определены личностный и профессиональный кризис священника, вызванный большой физической и психологической нагрузкой, проблемами в литургической сфере и реалиях экономики. Сложившуюся ситуацию было предложено рассматривать не как характерную именно для православных священников, а имеющую отношение ко многим провинциальным служителям церкви и подкрепленную принципом свободы выбора вероисповедания и психологической готовностью конструировать свою религиозную жизнь.

Методология и методы (Methodology and Methods). На заседании Экспертного совета по делам религиозных объединений Министерства юстиции Пермского края осенью 2024 года присутствующие разговорились о том, что количество религиозных организаций не уменьшается, и возникают совершенно неожиданные. Сотрудник Пермского епархиального управления неожиданно пожаловался на то, что у митрополии проблемы с одним из священников, который по своей инициативе отказался от своего места на приходе, вышел из-под юрисдикции РПЦ МП и создал собственную религиозную общину. Подобная эскапада клирика показалась мне примечательной, и я начала наводить справки. Достаточно быстро у меня получилось найти страницу непокорного батюшки в контакте и договориться об интервью. Мне повезло, поскольку одно глубинное интервью повлекло за собой второе и приглашение посетить домовую церковь, вокруг которой сейчас служит опальный клирик и консолидируется новое религиозное сообщество. Появилась возможность из первых рук узнать, что вызвало уход из официальной церковной структуры и попытаться понять, насколько эта ситуация и повлиявшие на ее формирование факторы являются типичными, по крайней мере, для региона верхнего Прикамья. Этими обстоятельствами была определена цель работы – выявление специфики эскапизма клириков РПЦ МП, предполагающая решение следующих задач: установление причин и мотивов выхода из церковной структуры, выделение черт общего и особенного в осуществлении такого выбора священником; соотнесение сложившейся ситуации с каноническими нормами и реалиями церковной жизни.

Теоретический каркас работы сложился благодаря выходу ряда работ, рассматривающих принципы формирования религиозного пространства в настоящее время. Это концепция произвольного конструирования индивидом религиозности по принципу «пэчворка» (Dobbelaere, 2004; Рязанова, 1998), что влияет на выбор религиозной аффилиации и восприятие религиозных институтов; теория рационального выбора веры городским населением (Kisala, 2004) и концепция фиксации места религии в индивидуальном сознании вне сохранения ее сущности (Asad, 2008).

В качестве практической методики для исследования мною был выбран биографический метод, относящийся к методам качественного исследования в социологии (Ковалев, Штейнберг, 1999: 23) и предполагающий различные способы анализа истории жизни индивида. Такой подход был разработан представителями Чикагской школы как позволяющий через жизненный путь индивида делать обобщения по отношению к целым социальным группам. Исследованию подвергаются доступные для ознакомления периоды жизни персонажа, позволяющие выделить общее и особенное в конкретной биографии. Верность качественному подходу предполагает использование интервью, позволяющее объяснить мотивы действий и намерений через коммуникативное взаимодействие с субъектом. Связь с отдельным индивидом позволяет включать биографический метод в рамки изучения case studies, а способ получения информации связывает его с практиками устной истории. Когнитивным ограничением метода является получение информации напрямую от «субъекта жизнеописания», что увеличивает степень субъективности повествования. Поэтому в качестве верифицирующих могут быть использованы другие данные о персонаже, его личные вещи, обстановка, в которой он живет, личная страница в социальных сетях.

Для анализа окружающей обстановки используется метод включенного наблюдения, с одной стороны дающий возможность максимально близко познакомиться со сферой жизни героя, с другой – создающий ряд проблем для стороннего наблюдателя. Это проблемы методического характера, связанные с особенностями интерпретации поведения наблюдаемых: это диспропорция интуиции исследования и производимого им действия, когда не совпадают ощущения намеревающегося действовать и субъекта воздействия (Johnson, 1992), ограниченность самого метода (ограничение мобильности наблюдателя, присутствие в одной точке исследуемого пространства, опасность выделиться, проблема сроков пребывания в группе и провал статуса так называемого «полного участника») (Waddington, 2004). Преодоление этих недостатков методики компенсировалось обращением к нарративам разного рода.

Изучение нарративов интервью и содержания страницы в социальных сетях основан на качественном анализе содержания с выделением смысловых блоков и отдельных предложений, которые потом интерпретировались с элементами герменевтического вживания на основах принципа т. н. объективной герменевтики (Oevermann, Allert, Konau, Krambeck, 1979), примененной через использование сиквенс-анализа (Krech, Rademacher, 2021). Объективность герменевтики предполагает интерпретацию вне контекста, но с учетом взаимодействия субъектов коммуникации, с использованием принципов буквальности, последовательности, экономичности и возможности расширительной трактовки данных. Интерпретация кейса осуществлялась через структурирование и оценивание данных (Mayring, 1983).  

В качестве источниковой базы исследования были использованы, помимо уже упомянутых глубинных интервью, данные включенных наблюдений, интервью с другими священниками (2014-2018 гг.) из личного архива автора, а также материалы, предоставленные пермским журналистом В. В. Бисеровым, освещающим религиозную проблематику на уровне региона последние тридцать лет. Интервью кодируются по номерам с целью сохранения анонимности респондентов. С согласия главного героя указывается его личное имя, биографические данные, даты интервью с инициалами.

Эскапизм отца Глеба Палкина как локальный случай. Респондент рассказывает об этом достаточно подробно. Придя к вере уже юношеском возрасте, отец Глеб принял сан по совету одного из местных священников: «Я пришел простить благословение повенчаться <…> Он говорит: «Хорошо, ты тогда идешь учиться, будешь священником, и она будет твоей <…> матушкой». <…> Я 1975 года рождения, в 1998 было рукоположение» (Интервью с Г. П. 18.12.2024). Стоит обратить внимание на то, что изначально сан не был личным запросом молодого человека. После короткого заочного обучения – «по такому лайт-режиму» (Интервью с Г. П. 18.12.2024), – новорукоположенный священник начал служить: «я приклеил <…> к лобовому стеклу магнитик, а лобового стекла не было (Интервью с Г. П. 20.12.2024) (имеется в виду недостаточная подготовка – С.Р.). Путь служения оказался типичной для провинциального священника: до назначения в деревню Волеги «начал в Майском служить <…> и в Чайковской немножко послужил (поселки в Пермском крае – С.Р.) <…> Сначала в подвале служили под библиотекой, потом начали во временном помещении <…> Потом построили храм» (Интервью с Г. П. 18.12.2024). Дополнительная нагрузка возникала из-за финансовых обязательств перед епархией, спускаемых сверху: «я вынужден был количество этих свечей, ведь я их закупаю, учитывать <…> отчитываться в епархию по их ценам <…> я их обязан был закупить. <…> Не сколько я хотел, а сколько я должен был. Книги я должен был закупить» (Интервью с Г. П. 18.12.2024). Внутрицерковная бюрократия и поддержание иерархических отношений также требовали дополнительных усилий: «она (бюрократия – С. Р.) очень много занимает. Она нервы занимает, 100%, убивает, а занимает, наверное, половину <…> работы <…> вот как будто ты духовной вроде как будто занимаешься <…> но человек пришел, ты его начинаешь спрашивать кто он, чего вообще ему надо, как он это все понимает. Да давай ты сначала правильно пойми <…> формальности пройди. Только потом мы с тобой причастимся. А потом ты когда причастишься, я тебя еще в книжку запишу» (Интервью с Г. П. 20.12.2024). Большой объем хозяйственной деятельности, с одной стороны, сочетался с литургической практикой, а с другой – с отсутствием психологической поддержки: «Среди священства <…> я понимаю, что есть друзья <…> ты все равно неспокойно живешь и поэтому ты либо можешь действительно довериться, сказать, что этот архиерей, он такая собака, и так поговорить, но это не дружба» (Интервью с Г. П. 18.12.2024). Постоянное психологическое напряжение превратилось в невроз – «вообще там на разрыв, просто душа вся вот так вылетает» (Интервью с Г. П. 20.12.2024), на который накладывается профессиональное выгорание:  «он не имеет права этим поделиться <…> Он в напряжении общения <…> жена у него тоже <…> и дети плюс <…> И ‘‘Батюшка, покрести’’ <…> но я ж не могу тебя покрестить, ты же должен пройти курсы <…> там что-то прочитать <…> тогда и начинается вот это все» (Интервью с Г. П. 20.12.2024). В этом сумбурном повествовании содержится вся история разочарования клирика.

Поводом к разрыву с официальной церковью стала пандемия: «я онлайн-службу проводил, как ковид начался. <…> И это увидели люди, которые считают себя очень грамотными, <…> и начали, видимо, жаловаться. <…> в ответ на это меня решили «подстрогать». <…> А я-то уже изменился, я оттуда не уходил, потому что, ну, ты видишь в людях, в каждой бабушке бабушку свою родную, в каждом этом ты видишь своего родного сына. <…> И как ты оттуда уйдешь» (Интервью с Г. П. 18.12.2024).  Как видно из рассказа, изначально священник не планировал покидать церковь, внося коррекции в литургию на месте: «начали пытаться перевести куда-то в наказание за что-то <…> я уже начал переделывать слова и перестал там поминать архиереев» (Интервью
с Г. П. 18.12.2024). Позже нажим сверху и высокий уровень нервного напряжения привел клирика к радикальным решениям: «Меня никто не выгонял <…> я просто встал и ушел <…> И следующую службу я просто не пришел» (Интервью с Г. П. 18.12.2024) и формированию своей общины в той же деревне.

Спонтанное решение благодаря особенностям характера быстро превратилось в рационально-осознанное: «я не мог говорить какие-то вещи, <…> которые просто уже коробили <…> мне предъявили то, что я немножко позабыл, чему меня в семинарии учили. <…> мне просто показали, насколько это вообще просто система не имеет общего, не то, что с христианской, просто с человеческими какими-то вещами <…> Священник — это просто скот, которого хозяин за поводок ведет десятки лет <…> это должно все равно как-то <…> сформироваться что ли, до какого-то решения  <…> Когда ты лежишь, действительно понимаешь, что вот у тебя сосед помер, задохнулся, и ты тоже можешь так же задыхаться, начать и помереть точно так же. Ты просто думаешь, зачем я занимаюсь в жизни вообще? Тем, что мне не доставляет не то, что радости, но просто каждый раз переступаешь через себя, делаешь то, что ты не хочешь и знаешь, что это вообще бессмыслица» (Интервью с Г. П. 20.12.2024).

Кризис отца Глеба в отношении с церковью стоит особняком потому, что инициатива разрыва с митрополией исходила от него самого и не оставила сожалений о сделанном, несмотря на сопутствующие трудности: «я здесь нахожусь <…> год за пять идет <…> ты видишь это изнутри <…> ты в этом задыхаешься <…> Я понимаю, почему я оставался. Ради людей <…> которых часть как бы со мной пошла, а потом уже их испугали разными сказками <…> Вот я третий год <…> в Волигах <…> тут получилось как-то кусок земли <…> купить, вот и как бы начал служить <…> в домовом храме <…> перешли служить домой, потому что я уже понял, что людей всех разогнали <…> а перспектив нет» (Интервью с Г. П. 18.12.2024). Отец Глеб проводит регулярные службы по своим правилам, активно помогает прихожанам и содержит себя и жену на скудные пожертвования. Его первоочередной задачей стало стремление выжить как руководителю религиозной группы и не потерять себя как человека.

Внутрицерковный контекст проблемы. Описанный случай представляется не исключительной патологией, а логическим следствием идущих в церкви процессов. Разрушенная система воспроизводства духовенства к концу 1980 гг. сформировала катастрофическую кадровую ситуацию. Кадровый голод был паллиативно компенсирован клириками разного уровня подготовки – как в образовательном, так и в психологическом плане. В Прикамье эта ситуация усугубилась внутрицерковной политикой. Архиепископ Афанасий (Кудюк) (до марта 2002 г.) управлял по советским образцам, трактуя власть как давление. Активные и инициативные священники, популярные у интеллигенции, как правило, запрещались в служении: отец Виктор Норин был переведен на другой приход за участие в Российском христианском демократическом движении, настоятель Белогорского монастыря игумен Даниил Ишматов был отправлен в отставку за якобы допущенные финансовые нарушения, архимандрит Вениамин Трепалюк обвинен в медленном восстановлении монастыря.

Новый владыка Иринарх (Грезин) (2002-2010 гг.) поставил задачу «перестроиться и создать все необходимые структуры для полноценного служения церкви в обществе», продекларировав, что епархии «нужны и люди, способные объяснить современное видение православия». В новой кадровой политике была сохранена практика перестановок, подаваемых как институциональная необходимость: «ряд клириков за период истекших десяти-пятнадцати лет были либо запрещены в священнослужении, либо почислены в заштат без права служения в Пермской епархии за нарушение канонических норм Православной Церкви, а также за проявленные своеволие, пагубную вседозволенность и грубый отказ подчиняться распоряжениям Правящего Архипастыря». Освобождаются от должности клирики, поддерживавшие Афанасия (настоятель Свято-Троицкого Стефанова монастыря Стефан Сексяев), на должности ставятся ранее критикуемые (благочинный Кунгурского округа Олег Ширинкин). Запрещаются в служении те, кто является «разрушителем мира и внутреннего церковного единства»: последователи бывшего епископа Анадырского и Чукотского Диомида, лица, желающие видеть на посту владыки другого священнослужителя, популярные у прихожан клирики, если они «дерзают перечить, а порой и сознательно препятствуют становлению нового качества епархиального церковного бытия», являются «разрушителями мира и внутреннего церковного единства».

Переводы священников обосновываются тем, что «их способности будут раскрыты и востребованы с наибольшей полнотой». Об интенсивности перестановок говорит статистика: «В 2002-2003 годах мною были почислены в заштат <…> Не много не мало – 11% численного состава епархии. <…> Всего совершено 50 хиротоний… эти новые кадровые приобретения вновь не смогли покрыть объема потерь духовенства, выбывшего из состава Пермской епархии по дисциплинарным и иным причинам. <…> В 2006-2008 годах решением Епархиального совета и моими Указами были выведены в заштат 16 клириков, запрещены в священнослужении 11 клириков Пермской епархии. Принят из другой епархии только 1 клирик».

Сам епископ отмечал, что порицанию подвергались священники с низким уровнем образования: «Переберите на память имена священников, которые доставляли не малые проблемы в епархиальной жизни и вы убедитесь, что все они не имели духовного образования <…> те из священнослужителей, которые получили духовное образование <…> они понимали, о чем с ними идет речь и, принеся раскаяние в содеянном, вновь возвращались к священнослужению». Еще одной причиной отставок и новых назначений становится избыточная самостоятельность церковных низов: «до сих пор до конца не решена проблема с разрозненностью группировок среди духовенства Пермской епархии», которая преодолевалась наказанием ярких лидеров: «Отец Степан проявил определенное самоволие, и я вынужден был переместить его в другой монастырь <…> как человека, которого продвигали разные структуры и светская власть в качестве кандидата в епископы чтобы расколоть епархию, – этого я допустить не мог. Мать Мария тоже повела себя неправильно, некорректно. Попыталась диктовать епископу свои условия. Я ее отстранял от должности и потом вернул <…> посягать на власть никому не позволено, тем более, в церкви». Для особо непослушных применялся церковный суд».

Сложилась и практика церковных решений для нераскаявшихся, которые «пребывая в гордыни, продолжают упорствовать в содеянном <…> дерзают священнодействовать в состоянии запрещения по просьбе людей»: отец Георгий Смирнов, выступавший против ИНН и паспортов нового образца, критикующий церковное начальство, поддерживающий бывшего епископа Анадырского и Чукотского Диомида, священник Виктор Зубарев, отказавшийся от участия в церковном суде и требующий светского разбирательства дела, не желающий менять место службы и игнорирующий церковные награды, и другие, кого заменили на более лояльных, согласных на перемещение и передачу в краевой центр почитаемых предметов. После перевода Иринарха и назначения нового митрополита Мефодия (Немцова) интенсивность перестановок и взыскания была снижена, но осталась в качестве реальности церковной жизни, не обнародуемой вне церкви.

Священники на местах, рукоположением встроенные в церковную иерархию, оказываются в двойственном положении. С одной стороны, они осознают необходимость подчинения, особенно при небольшом опыте служения: «страшнее, когда без опыта, то есть он ничего в жизни не видел, а его уже рукоположили. Он становится таким «младостарцем», который начинает повелевать. Вот такая болезнь страшнее присутствия или отсутствия высшего образования (Интервью 1). С другой же, оказываются неспособными закрыть глаза на ошибки вышестоящих: «Есть стандарт, который прописан в книге «Священнический служебник» <…> минимальный стандарт, которого должны придерживаться православные. Существует, к сожалению, очень часто на архиерейской, почему то, службе уклонение от этого стандарта <…> Это касается чтения псалтири, положенных кафизм, которые сокращают до нельзя. И каноны сокращают. Вот это вот, к сожалению, происходит у нас на архиерейский богослужениях. И причем не только у нас» (Интервью 1).

Приходской священник в подобных обстоятельствах оказывается обремененным набором обязательств – по отношению к вышестоящим, прихожанам, семье и себе самому, что может спровоцировать как разного рода кризисные состояния, так и разнообразные способы выхода из него.

Научные результаты и дискуссия (Research Results and Discussion). Приходская жизнь Прикамья в настоящее время является незатронутой в рамках работ, посвященных Русской православной церкви в регионе. Большей частью они затрагивают исторический аспект местного православия, хотя и посвящены большому спектру исследовательских проблем. Поэтому в качестве референтных мною были использованы работы, посвященные клирикам других территорий России. Проведенный отечественными исследователями  (Ропакова, 2016: 35-42; Белоногова, 2007: 54-78; Мишин, 2013: 68-82; Знаменский, 1873: 689-691; Стефанович, 2002: 266-270; Конюченко, 2003: 35-36; Сазонов, 2016: 69-75; Беговатов, 2022: 13 и далее) анализ ситуации в различные периоды истории отечественной церкви показал, что соответствие священника требованиям высшего руководства и ожиданиям прихожан зачастую оставалось недостижимым идеалом. Актуальные случаи отказа от сана не обсуждаются за пределами церкви, если не считать сайта «Ахилла». В отечественной социологии религии также не сложился пласт литературы, посвященной обозначенной проблеме. Представляется, что ситуацию, сложившуюся в Пермской и Соликамской епархии, можно считать соответствующей общероссийскому контексту, поскольку проблемный фон совпадает с описываемым в рамках исследований в других регионах: сходство ситуаций позволяет допустить сходство мотивов поведения.

В качестве проблемной ситуация ухода священников и их разочарования в пасторской деятельности к настоящему времени сложилась на пересечении нескольких аспектов церковной жизни. В постсоветский период клирики на приходах были призваны возродить православие, поэтому к ним изначально предъявлялись высокие требования: «помимо высокой нравственности, безупречной честности и истинно православной духовности, требуется еще и способность говорить языком современного человека, помогать в разрешении самых сложных проблем, которые ставит перед верующими современная действительность. Священнослужитель должен обладать широким кругозором, глубокими познаниями в разных областях, способностью вникнуть даже в те вопросы, которые выходят за рамки его «профессиональных» интересов и обязанностей» (Лопанцев, 2015: 203).

Подразумевалось, что реализация поставленных задач напрямую будет связана с тем, насколько священника окажется способным действовать на выбранной стезе: «В недавно вышедшем коллективном учебнике «Пастырское богословие» указывается, что «в центре любых положений пастырского богословия» стоит «личность пастыря» <…> Вопрос о развитии и становлении личности пастыря не поднимается <…> выделяется «начальный период священнического служения», которому свойственны специфические искушения. Остальные искушения вполне традиционно мыслятся как ошибки или «духовный недуг». В конечном счете эти искушения являются последствиями «неправильного духовного устроения пастыря», которого можно и необходимо избегать. Понятие «кризис» в жизни священника используется как тождественное понятию «искушение». Пониманию священства как единой универсальной нормы противостоит представление о постоянном развитии, происходящем как в служении, так и в жизни каждого священника. <…> Выделяемый этап служения и жизни священника, обозначаемый как «молодой» или «начинающий» священник, не соотнесен с самим служением. <…> Однако нигде не затрагиваются личностные или внутренние причины различных пастырских искушений. Они всегда приравниваются к ошибочной реакции пастыря на какую-либо внешнюю ситуацию <…> кризисная риторика возникает только в связи с ситуациями, рассматривающимися как внешние, они осмысляются, как противоречащие самому священству» (Емельянов, 2022: 32, 39).

Как видим, у истоков восстановления церковной жизни должна была находиться фигура высокообразованного пастыря, ориентирующегося как в богословских, так и в литургических вопросах, устойчивого к любым внешним и внутренним проблемам, соответствующего запросам современности. В реальности каждое из требований было скорректировано и социокультурным контекстом, и особенностями практики внутрицерковного взаимодействия.

Система церковного образования не смогла эффективно отреагировать на институциональный запрос: «Руководство церкви <…> осознало, что ранее существовавшие и вновь открытые духовные семинарии не смогут <…> быстро восполнить кадровый дефицит. Поэтому было принято решение ускорить открытие духовных училищ <…> Исполнение этого решения было возложено на епархиальных архиереев, которые при определении профессиональных качеств будущих клириков исходили из своего видения программ подготовки священно- и церковнослужителей <…> Тем самым были созданы условия для снижения уровня подготовки священников. Главным <…> стал количественный показатель <…> медленно решались вопросы материального обеспечения учебного процесса, комплектования библиотечных фондов, подготовки учебно-методических пособий, формирования высококвалифицированного штата преподавателей. Использовались традиционные формы и методы обучения семинаристов» (Лопанцев, 2015: 201, 204). Учиться поступали не самые одаренные выпускники школ: «среди абитуриентов было мало лиц с высоким уровнем общешкольной подготовки. Не радовал и уровень их воцерковленности. Зачастую в епархиальных духовных школах отсутствовал конкурс» (Лопанцев, 2015: 204). У тех, кто начал служить в зрелом возрасте, были те же проблемы с уровнем подготовки: «Кто с каким образованием, я не знаю. Многие пришли из спецназа, кто-то из медицины, кто-то из других областей знаний. <…> Есть кто-то после школьной скамьи, едва отслужив в армии, а порой даже не отслужив. И таких посвящают» (Интервью 1).

Отметим, что для прихожанина искренность служения клирика может компенсировать его пробелы в образовании: «Концепт «священник как профессионал» подразумевает, что лицо необразованное, не владеющее культурой речи, знанием истории церкви и национального государства, не может быть хорошим профессионалом, тогда как концепт «священник как служитель» во главу угла ставит искренность веры и готовность к самоотречению во имя веры» (Морозов, 2016: 171). Однако любой душевный порыв может исчезнуть под натиском служебных и бытовых проблем.

Низкий уровень доходов приходского духовенства типичен для РПЦ МП: «Еще Л. Тихомиров (1886 г.) писал, что белое духовенство делает всю церковную работу и находится в крайне бедности, в отличие от черного» (Murvar, 1968:15). Даже оплачиваемая работа (получение зарплаты или денег от прихожан) рассматривается как милостыня «на церковь и на добрые дела»: «Священник живет на пожертвования, и <…> в некотором смысле оказывается изъятым из рыночных отношений» (Крихтова, 2019). Эта находимость вне рынка (Емельянов, Юдин, 2018) вполне соответствует народным представлениям о священнослужителе и не способствует повышению его благосостояния. От него много требуют, почти ничего не предлагая взамен.

Эта ситуация приводит к психологическим проблемам: «Среди мирян принято осуждать священника, если он что-то не то делает, когда он срывается, когда у него не хватает сил. Но никто не знает, каким путем этот священник идет, что для него значит отслужить Литургию, чего ему стоит вернуться домой после вечерней исповеди, выслушав десятки признаний. Архиерей может в один момент куда угодно перевести, не поинтересовавшись ни семейными обстоятельствами священника, ни состоянием его здоровья. У священника нет никаких инструментов защиты своих прав, он безгласен, единственная инстанция, к которой он может апеллировать, это его правящий архиерей. Священник может оказаться совершенно бесправным существом, как часто и бывает. Если у священника какой-то конфликт с архиереем, этот конфликт никогда не разрешается в пользу священника» (Орлова ). Церковная вертикаль не подразумевает ни критики снизу, ни демократических решений: «И над всем этим епископ, который советов не спрашивает, но смиряет по полной. <…> Епископа <…> временами так домогают «крепкие» или «сильные» молитвенники, что он может утратить даже чувство меры и начать со своим смирением перегибать палку. <…> Будучи полностью зависимой от капризов епископа или его фаворитов <…> жизнь рядовых священников способна сделаться совсем невыносимой. И особенно с финансовой точки зрения <…> то оказавшийся в немилости по каким-либо причинам священник не имеет никакого выхода из ситуации, кроме как «смиряться», то есть жить с утратой всяких жизненных интересов» (Бекшаев), совмещая служебный и личностный кризис.

Такие ситуации характерны не только для молодых клириков, но и для тех, кто посвятил служению большую часть жизни: «Этот период отмечен кризисом разочарования и необходимостью его пережить: «начинается разочарование, вот, а потом уже начинается нормальная работа». Это разочарование («унылый этап») может длиться довольно долго и окончиться потерей священства, как в начале, так и в конце этапа. Для его преодоления нужно не только осознать немощь и признать бесполезность части своих усилий: «с ними возишься, а результат нулевой», «все, что ты наметил, делаешь, нет никакого изменения качественного, качественного роста»» (Емельянов, 2022: 45).

Теоретически у священнослужителя есть возможность справиться с кризисом – через обращение за помощью к семье, коллегам, руководству. Фактически он остается один на один со своими проблемами: «не каждому из священников в голову приходит такая светлая мысль – поговорить со своим архиереем. <…> между священником и архиереем, нет никакой связи, кроме циркулярного письма и указов. <…> Если у него добрая, хорошая, крепкая семья – есть надежда на то, что все будет хорошо. <…> Когда в семье возникают проблемы, служение идет насмарку, жизнь священника останавливается, он не в состоянии нести свой священнический крест, потому что у него нет вообще уже никакой поддержки. <…> Если бы не матушки, служить было бы вообще невозможно. Священник один на один со своими проблемами. А еще он один на один с человеком, который ему исповедуется» (Орлова).

Если клирик в ситуации кризиса выбирает не смирение, а сопротивление обстоятельством, его жду порицание, наказания и, в особо тяжелых случаях – суд, легимированный «Положением о церковных наказаниях клириков». Под понятие правонарушения попадают не только вероотступничество (VI. 1), переход к раскольникам (VI. 2), но также неповиновение распоряжениям патриарха (VI. 3) и епархиального архиерея (VII.1), оставление места службы и отказ от выезда к месту служения (VII.6), вынесение церковных вопросов на решение светского суда (VII.8), служение при запрете на него (VIII.7). Церковная дисциплина такова, что принявший сан оказывается мобилизованным в организационном отношении, когда любое отклонение от устава придает клирику статус нарушителя обустроенного порядка.

Апелляция к общественному мнению становится неэффективной, попытки настоять на своем и быть услышанным – невозможными, что, в конечном счете, провоцирует выбор стратегии эскапизма: «Этот вариант внешне выглядит менее болезненным, но фактически рождает достаточно проблем. <…> священники и дьяконы в подавляющей массе своей – люди крайне зависимые и почти абсолютно бесправные. Большинство из них не имеет иной профессии, кроме той, что получили по окончании церковного учебного заведения. А эта профессия <…> кроме как в Церкви, больше нигде не востребована. Поскольку Русская православная церковь представляет собой, позволительно будет сказать, административный монолит, то даже и переход в другую епархию осуществить не так-то и просто. <…> Да и к прочему смена епархии – это смена региона проживания, что очень накладно и не лишено стресса. <…> Есть еще вариант — уйти в «крепкие» или «сильные» молитвенники» (Бекшаев). В любом случае, от священника требуется мужество – оставаться в служении, преодолевая многочисленные требования, трудности и взыскания, либо принципиально изменить свою жизнь, поменяв одни невзгоды на другие.

Заключение (Conclusion). Обращение к церковным документам, исследовательским работам и локальным кейсам показывает, что случай отца Глеба является типичным для современной (и не только) приходской жизни, с тем отличием, что в дореволюционный и советский периоды священник-эскапист не смог бы официально создать независимую религиозную общину. Кризис служебных отношений бывшего священника РПЦ был усугублен личностным, связанным с невыносимыми условиями быта и распространенным для приходских священников огромным объемом работы. Не стоит сбрасывать со счетов и личные качества клирика-эскаписта, которые подметил один из старейших священников митрополии: «Ему надо было выбрать другой вид деятельности» (Интервью 2). По особенностям своего характера человек оказался неспособным встроиться в давно сложившуюся систему взаимодействия и подчинения. Отсутствие опыта церковной жизни в детстве и юности в сочетании с дефицитом образования способствовали формированию неверных представлений о том, что на самом деле представляют собой жизненный путь священника и его профессия. Отцу Глебу Палкину повезло, что его физических и моральных сил хватает на социальную и благотворительную деятельность за пределами официальной церкви, с сохранением отношений с близкими и самоуважения.

Если же говорить о самом феномене ухода духовенства за пределы юрисдикции Московского патриархата, то я склонна считать его основной причиной не столько церковную дисциплину, которая может истощать духовно неподготовленного человека, не превращение священника в специалиста по всем вопросам, разруливающего многочисленные приходские проблемы, и даже не низкую зарплату значительной части клириков. Даже при соблюдении всех этих условий внутри церкви остается значительное количество служителей, которые – с разным уровнем подготовки и желания – несут пастырскую ношу. Большой объем нагрузки для служителя церкви не является характерной чертой именно РПЦ МП, с ним сталкиваются и пасторы евангельских церквей (Интервью 3), и имамы местных умм (Интервью 4). Авторитаризм руководства также не стоит считать ведущим фактором: в силовых структурах он реализован в неменьшей степени, что не приводит к оттоку служащих.

Ключевыми предпосылками эскапистских решений, как представляется, становятся релевантность психологического склада верующего выбираемой им религиозной системе
и принципиальная возможность не только выбирать религиозную аффилиацию, но и самостоятельно конструировать доктринальные представления, критикуя существующие институции. Уход из привычной структуры становится возможным только при наличии правовых оснований (принцип свободы совести) и собственной моральной правоты.
В дореволюционной России поп-расстрига становился маргиналом, а персональная экзегеза получала статус ереси. Значимость психологических особенностей индивида на фоне свободы выбора вероисповедания превращает современные религиозные сообщества в институты тестирования личных качеств и соответствующего отбора последователей. При благоприятном результате неофит закрепляется внутри религиозной структуры, в противном случае чаще продолжает религиозное искательство, и реже – создает свою точку социальной сборки.

Этот процесс, сочетающий элементы сознательного выбора и воздействия социальной среды, не является маркером кризиса РПЦ МП, в силу того что подобные уходы и расколы стали характерной чертой и крупных евангельских церквей, и небольших групп НРД. Это не выступление против церкви как института, не показатель ее неэффективности
и несоответствия требованиям современности, а один из маркеров процесса секуляризации в целом.