Введение (Introduction). В глобализированном позднемодерном мире религиозный ландшафт все в большей степени характеризуется одновременным сосуществованием сохраняющейся религиозной витальности, размытых границ между религиозным и духовным, а также роста числа людей без традиционной религиозно-конфессиональной принадлежности, особенно среди молодых поколений (Cipriani, Ricucci, 2020). В этой связи вопросы религиозной идентичности приобретают особую актуальность (Лебедев, Сухоруков, 2024).

Действительно, международные сравнительные опросы последних двух десятилетий фиксируют устойчивое расширение так называемой категории religious nones (далее – ноны) (Balazka, 2020; Haerpfer et al., 2022; Hackett et al., 2025; Lesage et al., 2025). По последним оценкам, совокупная численность категории нонов достигла примерно 1,9 млрд человек, что делает ее одной из крупнейших мировых «религиозных» групп и выводит на третье место после христиан и мусульман (Balazka, 2020; Hackett et al., 2025). Термин имеет опросное происхождение и связан с вариантами ответа, фиксирующими отсутствие религиозной принадлежности или религиозного предпочтения.

Если в работах Г. Вернона и Н. Глена категория нонов рассматривалась как остаточная, как аналитически недооцененный сегмент респондентов, то сейчас это вполне самодостаточный объект для новой междисциплинарной области исследований нерелигиозности и секулярности (“nonreligion and secularity studies”, NRSS) (Lee, 2015; Bullivant, 2020; Årsheim et al, 2022; Богдан, 2025). Это исследовательское поле позволяет сочетать макро и микросоциологическую оптику, а также учитывать историко-культурный контекст. В логике различения принадлежности, веры и практики (принцип «3B»: belonging – believing – behaving) (Olson et al., 2008) ноны прежде всего фиксируются по оси отсутствия принадлежности, а их содержательная интерпретация требует дополнительного сопоставления с верой, практиками, духовностью и отношением к религии.

Реакцией на рост религиозно неаффилированных стала актуализация дискуссии о секуляризации, десекуляризации и постсекулярности (Lee, 2014; Cipriani, Ricucci, 2020; Levin et al., 2022; Смирнов, 2024). На макроуровне продуктивной остаётся модель «секулярного перехода», связывающая религиозный спад с последовательным ослаблением участия, значимости и принадлежности (Stolz et al., 2025). В развитых странах параллельно фиксируется и спад веры (Инглхарт, 2022). Однако сравнительные данные показывают, что принадлежность, вера и поведение не совпадают автоматически. Если для Западной Европы характерна схема «вера без принадлежности» (по Г.Дэйви), а для части восточноазиатских контекстов – «поведение без веры и принадлежности», то для ряда стран Центральной и Восточной Европы, напротив, типична конфигурация «вера и принадлежность без поведения». В этом плане показателен пример Греции, где рост атеистических, агностических и нерелигиозных идентичностей разворачивается даже при сохраняющейся высокой публичной роли православной церкви, что подчеркивает контекстную неоднородность траекторий секуляризации (Sakellariou, 2022). В постсекулярной трактовке религиозная/нерелигиозная идентификация имеет многомерную размытую структуру и не сводится к бинарной дихотомии «религиозные-нерелигиозные» (Lee L. 2014; Rosa González, Cabrera, 2023). Все чаще фиксируются смешанные индивидуализированные варианты на границе религиозного и нерелигиозного (лиминальность, сложность, нестабильность, фаззи- и диффузная религиозность), поэтому рост нерелигиозной самоидентификации корректнее понимать не как единый вектор отказа от религии, а как совокупность различных траекторий секулярного и постсекулярного самоопределения (Wilkins-Laflamme, 2023; Руткевич, 2023).

При интерпретации динамики нонов необходимо учитывать ограничения стандартных опросных инструментов. Недавние тесты по операционализации феномена нерелигиозности показывают, что разные индикаторы – неучастие, самооценка религиозности, отсутствие принадлежности – дают существенно разные оценки численности и состава нерелигиозных групп (Cragun et al., 2025). Внутри NRSS продолжаются дискуссии о том, что модель, опирающаяся преимущественно на самоидентификацию, не всегда улавливает реальные конфигурации убеждений, практик и дистанцирования от религии (Järnefelt, 2020). Особенно заметно это в незападных контекстах, где возможны устойчивые сочетания неверия и непрактики без явной неидентификации (Quack, Schulz, 2023). Следовательно, категория религиозно неаффилированных должна рассматриваться как аналитически неоднородная и контекстно чувствительная, а межстрановые сопоставления требуют дополнительной методологической осторожности.

Проблематика настоящего исследования состоит не только в фиксации глобального роста доли нонов на основе актуальных вторичных данных, включая материалы
2024-2026 гг., но и в межпарадигмальной интерпретации того, что именно означает этот рост в разных территориальных, институциональных и культурных контекстах. Сходные показатели религиозной неаффилированности могут отражать различные механизмы и предикторы роста, неодинаковую внутреннюю структуру группы, разные характеристики религиозности/духовности, а также различную степень дистанцированности от институциональных форм религии. За близкими количественными показателями могут стоять разные процессы: институциональная дезаффилиация (“disaffiliation”), межпоколенческое ослабление религиозной социализации, рост SBNR-сегмента, религиозная индифферентность, плюрализация мировоззренческих позиций, изменение публичной допустимости неверия или особенности опросной операционализации.

Цель исследования – выявить и интерпретировать межрегиональные паттерны распространения нонов, показав, как сходные показатели религиозной неаффилированности в разных территориальных, институциональных и культурных контекстах могут отражать различные механизмы роста, социально-демографические предикторы, формы религиозности/духовности и степень дистанцированности от институциональной религии. Особое внимание уделяется методологической специфике категории нонов: её опросному происхождению, различиям операционализации в международных массивах и ограничениям прямого отождествления неаффилированности с неверием или нерелигиозностью. Для решения этой задачи используется межпарадигмальная рамка, объединяющая секуляризационные, постсекулярные, демографические и NRSS-подходы.

Методология и методы (Methodology and Methods). Исследование выполнено в логике полипарадигмального сравнительного анализа на основе вторичных данных.
В качестве основной эмпирической базы использованы международные опросные и аналитические массивы (прежде всего данные World Values Survey, Pew Research Center и сопоставимые международные мониторинги), дополненные современными национальными исследованиями и локальными кейсами, позволяющими уточнить контекстные механизмы динамики религиозной неаффилированности.

Генеалогически  сам термин «ноны» имеет опросное происхождение и восходит к вариантам ответа в англоязычных анкетах, используемым при фиксации религиозной принадлежности или религиозного предпочтения: “no religion” («нет религии» / «не принадлежу ни к какой религии»), “none of the above” («ни один из перечисленных вариантов»), “nothing in particular” («ничего определённого»), “no preference” («нет религиозного предпочтения»), а также просто “none” («никакая» / «никаких», в смысле – из предложенных предпочтений).

Теоретико-методологически в современной научной литературе вокруг исследования нонов сложились несколько подходов к пониманию и анализу данного термина.

В современной литературе редукция нонов к «нерелигиозным» (“non-religious”) признаётся методологически недостаточной и редко используется. Если только не говорить о частичной нерелигиозности в аспекте отсутствия организационной принадлежности в логике принципа «3 B». Религиозно неаффилированный человек может сохранять религиозные или духовные установки: быть внеконфессионально верующим, деистом, культурно религиозным, SBNR («духовным, но не религиозным» / spiritual but not religious) или носителем смешанных представлений (Levin et al., 2022).

Первый, опросно-демографический подход, характерен для международных массивов EVS/WVS, ISSP и Pew Research Center. Здесь ноны фактически рассматриваются как религиозно неаффилированные (“religiously unaffiliated”, “non-affiliated”) (Balazka, 2020), то есть как респонденты, которые при вопросе о религиозной принадлежности не выбирают ни одну институциональную религиозную традицию. В аналитической практике Pew Research Center данные термины официально используются как взаимозаменяемые и методологически к категории неаффилированных (нонов) относят три группы респондентов, выбирающих в вопросе о религиозной принадлежности варианты “atheist”, “agnostic” и “nothing in particular”. В инструментарии World Values Survey (7-я волна) базовым критерием выступает ответ на вопрос о конфессиональной принадлежности: к нонам относятся респонденты, выбравшие вариант “no: do not belong to a denomination” («Нет: не принадлежу к конфессии»). Дополнительно в состав неаффилированных могут включаться случаи, где в открытой категории фиксируются секулярные самоидентификации (например, «светский», «атеист», «агностик», «нерелигиозный», «гуманист») (Haerpfer et al., 2022). Еще в одном ведущем международном социологическом проекте – Международной программе социальных опросов (International Social Survey Programme, ISSP) неаффилированность также операционализируется через вопрос о текущей религиозной принадлежности («какова ваша нынешняя религия, если она есть?» / “what is your current religion, if any?”), где к группе нонов относятся респонденты, выбравшие маркер «no religion». В исследовании Н. Бейдера на основе данных ISSP по Франции, Германии, Великобритании и Швеции ноны прямо описываются как «люди, не аффилированные ни с одной религиозной традицией», что не исключает наличия веры и практик (Beider, 2023). Сходный принцип взаимозаменяемости терминов используется и в страновых работах о религиозно неаффилированных, например на материале Норвегии (Urstad, 2017).

В этих опросных логиках в категорию неаффилированных, как правило, включают тех, кто выражает свою позицию через отказ причислять себя к какой-либо религиозной традиции или имеет четкую секулярную идентичность. Иными словами, те, кто выбирает среди вариантов в анкете «неверующий», «атеист», «агностик» и «светский» – тоже фактически не аффилированы ни с какой конфессией / религиозной организацией, но просто параллельно имеют еще конкретную мировоззренческую нерелигиозную или светскую идентичность. Стоит обратить внимание, что в таких опросах к нонам не причисляют тех, кто указал вариант «другое», колеблется или вовсе отказался от ответа, что позволяет отсечь технические «неответы» и зафиксировать именно дистанцирование респондентов от институциональных форм религии.

Второй, двухуровневый аналитико-типологический подход, характерен для области исследований нерелигиозности и секулярности. Первичный срез анализа тут составляют обобщенные нерелигиозные категории (“generic nonreligious categories”) (Lee, 2014), которые исследователь конструирует на основе ответов из опросов о религиозной аффилиации («ноны», «не имеющие религии», «нерелигиозные»). Эти обобщающие ярлыки могут выступать важным способом самовыражения респондента и фиксировать не только отсутствие идентификации или дезаффилиацию, но и позитивную форму культурной принадлежности, публичной идентичности и включённости в нерелигиозные культуры (Lee, 2014; Lee, 2015). На втором этапе уже внутри этих обобщенных категорий происходит изучение неоднородного поля позиций/идентичностей на границе религиозного, духовного, светского и нерелигиозного (Lee, 2014). Далеко не все респонденты, выбирающие “no religion” или “nones”, являются нерелигиозными, атеистами или агностиками, также как и не все атеисты и агностики обязательно описывают себя через отсутствие религии (Woodhead, 2016; Bullivant et al., 2019). Для территориального анализа это особенно важно, поскольку одинаковая доля нонов в разных регионах может скрывать принципиально разные сочетания институциональной неаффилиации, духовных практик и ценностных ориентаций. Конгруэнтность религиозности – редкое явление. В зависимости от региона значительная часть неаффилированных может сохранять религиозные и духовные убеждения (Evans et al., 2025).

В рамках данного подхода исследователи не просто фиксируют отсутствие принадлежности, а выделяют внутренние типы нонов исходя из специфики мировоззрения, сочетаний веры, практик, духовности, самоидентификации и отношения к религии. В эту логику могут входить как уже закрепившиеся в литературе типы (индифферентные, «духовные, но не религиозные», секулярные, внеконфессиональные верующие, культурно дистанцированные, антирелигиозные или гуманистически/рационалистически ориентированные), так и авторские типологии. Так, Д. Балазка, сопоставляя религиозность и аффилиацию, показывает, что внутри неаффилированных могут различаться по меньшей мере две позиции: лиминальная (не)религиозная, при которой отсутствует аффилиация, но сохраняются элементы религиозности, и секулярная нерелигиозная, при которой отсутствуют и аффилиация, и религиозность (Balazka, 2025). В свою очередь Р. Крагун и соавторы, анализируя нонов в США, предлагают различать внутри этой категории по крайней мере нонов-атеистов, нонов-агностиков и нонов-деистов/теистов (Cragun et al., 2012).

И хотя сам автор стоит на методологической позиции разведения в опросах самоидентичности организационной (конфессиональной) и мировоззренческой (религиозной) (Лопаткин, 2010; Кублицкая, 2024), в настоящей статье при фиксации доли нонов по странам и макрорегионам используется опросно-демографический подход, соответствующий логике вторичных данных WVS, Pew Research Center, ISSP и сопоставимых мониторингов. Поэтому на макроуровне понятия «ноны» и «религиозно неаффилированные» используются как синонимичные операциональные категории. При анализе внутренней структуры, форм религиозности/духовности и мировоззренческой неоднородности нонов привлекается аналитико-типологический подход, связанный с постсекулярной оптикой и исследованиями нерелигиозности и секулярности (NRSS). Ни одна из этих рамок не рассматривается как универсальная (Knippenberg, 2015). С одной стороны, учитываются процессы снижения институциональной религиозности, деинституционализации и дезаффилиации (Norris, Inglehart, 2011; Stolz et al.,  2025; Kasselstrand et al., 2023; Tromp et al., 2019; Инглхарт, 2022; Смирнов, 2024); с другой – рост альтернативных и «размытых» форм мировоззренческой самоидентификации (включая религиозную индифферентность, SBNR, приватизированную духовность и гибридные конфигурации веры/неверия), усиливающихся в условиях культурного плюрализма и индивидуализации (Wilkins-Laflamme, 2023; Руткевич, 2023; Levin et al., 2022). Поэтому ноны трактуются как внутренне гетерогенное и контекстно-зависимое социальное поле с различающимися траекториями формирования, практиками самоопределения и степенью дистанции от религиозных институтов (Lee, 2015; Balazka, 2020; Bullivant, 2020; Quack, Schulz, 2023; Rosa González, Cabrera, 2023).

Научные результаты и дискуссия (Research ResultsandDiscussion). Региональная динамика роста неаффилированности. Международные данные фиксируют устойчивый рост религиозной неаффилированности. Сопоставление 6-й (2010–2014) и 7-й (2017–2022) волн WVS показывает прирост доли религиозно неаффилированных в большинстве стран-участниц (См.: Inglehart et al., 2014; Haerpfer et al., 2022). На макрорегиональном уровне наиболее выраженные траектории роста в период с 2010 по 2020 гг. наблюдаются в Европе, Северной и Латинской Америке, а также в Австралии и Новой Зеландии (Balazka, 2020; Lesage, Starr, Miner, 2025). В ряде стран доля nones выросла почти вдвое, а в некоторых достигли большинства среди населения (Уругвай, Нидерланды, Япония, Новая Зеландия) (Haerpfer et al., 2022; Lesage, Starr, Miner, 2025).

В глобальном распределении религиозно неаффилированного населения наблюдается высокая концентрация. Около 90% всех нонов проживают в десяти странах – Китае (67,1%), США (5,3%), Японии (3,8%), Вьетнаме (3,5%), Германии (1,6%), России (1,6%), Бразилии (1,5%), Франции (1,5%), Великобритании (1,4%) и Южной Корее (1,3%) (Hackett et al., 2025). Данные седьмой волны Всемирного опроса ценностей (2017–2022) дополнительно показывают масштаб сдвига: в 29% стран-участниц (66 стран) суммарная доля респондентов, определяющих себя как «нерелигиозные» и «атеисты», превышает долю тех, кто идентифицирует себя как «религиозный человек» (Haerpfer et al., 2022).

Северная и Латинская Америка демонстрируют наиболее высокую интенсивность прироста религиозно неаффилированных. По опросу Pew 2024 года, религиозно неаффилированные уже являются второй по численности мировоззренческой группой в Аргентине, Чили (достигают трети), Колумбии и Мексике (Lesage et al., 2026). Локальные материалы показывают, что религиозная дезаффилиация и низкая практика могут быть связаныкак с поддержкой прогрессивных социальных движений (Чили) (Cáceres, González, 2024), так и являться результатом длительной исторической траектории секуляризации (Уругвай), закрепленной в государственно-правовых и культурных институтах (Da Costa, 2020). Структура нонов в Латинской Америке внутренне неоднородна и включает как «верующих без религии», так и индифферентных, атеистов и агностиков (Da Costa, 2020; Esquivel, 2021). Латиноамериканский кейс фиксирует сдвиг от прежней модели, в которой страны Глобального Юга рассматривались преимущественно как зона роста христианства. Но отмечается основном переход с одной христианской конфессии (католицизма) в другую (протестантизм), при параллельном приросте нонов. При этом динамика для нонов носит неравномерный характер и указывает скорее на поэтапный секулярный переход, когда институциональная религиозность и конфессиональная принадлежность ослабевают быстрее, чем индивидуальные верования и приватные формы духовной практики (Hackett et al., 2025; Stolz et al., 2025).

В отличии от южных соседей, в США и Канаде фиксируется более комплексное снижение институциональной религиозности. Сокращается не только конфессиональная идентификация, но и частота практик, а также субъективная значимость религии и вера в Бога (Thiessen, Wilkins-Laflamme, 2020; Kasselstrand et al., 2023; Инглхарт, 2022). По оценкам 2025 г. число закрывающихся церквей в США существенно превышает число новых общин. Что c одной стороны, ставит под сомнение «исключительность» США как контраргумента в споре о секуляризации. Но с другой, категория нонов в Северной Америке демонстрирует, как и в Латинской, внутреннюю неоднородность. Наряду с секулярно ориентированными группами выделяется сегмент «духовных, но не религиозных» (SBNR), «внеконфессиональных верующих», что подталкивает представителей «теории рынка» интерпретировать имеющиеся данные в де/постсекулярном ключе и говорить о сохранении веры и практик(Levin et al., 2022). Возможно, важную роль в сохранении религиозности играет так называемый «религиозный след», т.е. влияние религиозной социализации в детстве (Beider, 2023). Динамика роста неаффилированности в Северной Америке прослеживается в большинстве социально-демографических групп, хотя наиболее выражена в молодых когортах. Для Канады показано, что ноны– одна из наиболее быстро растущих групп, особенно среди людей 18-35 лет (Wilkins-Laflamme, 2023).

В Европе религиозно неаффилированные составляют более четверти населения и выступают второй по численности мировоззренческой группой после христиан.
За 2010-2020 гг. их совокупная доля в регионе выросла с 19% до 25,3% по данным PRC и до 30,2% по данным WVS (Hackett et al., 2025; Balazka, 2020; Haerpfer et al., 2022). Главным образом – за счет дезаффилиации бывших христиан, в частности – католиков. Наибольшая численность нонов в абсолютных значениях сосредоточена в Германии, России, Франции и Великобритании. В последние полтора десятилетия в Германии продолжается сокращение членства в крупнейших христианских церквах, во Франции и Великобритании христиане перестали быть доминирующей религиозной группой, в Нидерландах доля неаффилированных достиглабольшинства (54,1%), а Чехия продолжает сохранять наиболее выраженный профиль нерелигиозности в регионе с 72,8%нонов (Hackett et al., 2025), что указывает на существенный структурный сдвиг в конфессиональном балансе.

Германия является хорошим примером того как даже в рамках одной страны могут различаться темпы прироста и структура нонов в разных регионах (Восточная и Западная Германии) (Müller, Porada, 2022), а также того, что взаимодействие различных факторов (экзистенциальная безопасность, культурно-идеологической плюрализм, индивидуализация и потеря церковью авторитета) могли привести к сравнительно ранней, всеобъемлющей и длительной деинституционализации (девоцерковлению) общества. Доля «стабильных нон», то есть тех, кто вырос без религиозных связей с детства, стала здесь особенно высокой и по прогнозам в ближайшем будущем составит большинство (Müller, Porada, 2022). Скандинавские данные показывают, что рост нонов связан не только с макросекуляризацией, но и с воспроизводимым социальным профилем. Так, в Норвегии, где доля неаффилированных составляет 22,5%, они в среднем моложе, чаще имеют высшее образование и занимают промежуточное положение между религиозно аффилированными и гуманистами (Urstad, 2017). Вкупе с ослаблением традиционной аффилиации в Западной Европе меняется и религиозность: снижается не только уровень вовлеченности, но и растет дистанция от классических паттернов веры и практики (Tromp et al., 2019). Но не происходит простое линейное снижение религии, фиксируется усложнение форм – от нерелигиозности до гибридных форм на границе веры, принадлежности и практики (Rosa González, Cabrera, 2023).

Параллельно с этим в ряде стран Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ) религиозная принадлежность продолжает выполнять культурно-национальную функцию (особенно в православных и католических контекстах), что поддерживает высокие показатели самоидентификации с конфессией даже при сравнительно низкой повседневной религиозной практике. Как показывает М.Ю. Смирнов, современные формы публичной религии не отменяют секуляризацию, а нередко сосуществуют с ослаблением доктринального содержания и усилением конфессиональной маркировки как культурного знака (Смирнов, 2024). Но даже в ЦВЕ за последнее десятилетие в ряде стран фиксируется прирост неаффилированных, включая Балтию (17% нонов в Латвии, 43,6% в Эстонии) и часть Центральной Европы. Что указывает на постепенное ослабление прежних конфессиональных монополий и рост социально допустимых нерелигиозных идентификаций (Hackett et al., 2025). Российский случай вписывается в эту общую для ЦВЕ смешанную модель с высокой конфессиональной идентичностью и более низкой когнитивной и практической составляющей (Кублицкая, 2009). При доминировании православной идентичности ноны (внеконфессиональные верующие + неверующие) устойчиво составляют крупную вторую группу – в среднем около 20% по международным и российским опросам (Hackett et al., 2025).

В целом европейские страны можно интерпретировать как находящиеся на более поздних стадиях секулярного перехода, где общий тренд снижения институциональной принадлежности носит массовый и долгосрочный характер (Stolz et al., 2025; Hackett et al., 2025). В сравнении с неевропейскими макрорегионами Европа характеризуется более ранним началом и большей глубиной секуляризационных сдвигов, особенно с 1990-х годов (Balazka, 2020). Однако для ЦВЕ эта логика работает менее линейно, секуляризационные сдвиги разворачиваются в более сложной конфигурации, где модернизационные эффекты переплетаются с исторической памятью, национальной идентичностью и спецификой отношений «церковь-государство» (Bubík, Remmel, Václavík, 2020).

В то время как европейские и североамериканские примеры демонстрируют преимущественно институциональную логику секулярного перехода, в странах Азии на первый план выходят проблемы измерения нерелигиозности и расхождения между самоидентификацией, практиками и верованиями. Поэтому для азиатского контекста особенно важно учитывать не только конфессиональную принадлежность, но и более широкие формы (не)религиозного самоопределения.

В Китае проживает почти 1,3 миллиарда неаффилированных, что составляет около двух третей всего населения мира, не исповедующего никакой религии (Hackett et al., 2025). Исследования религиозности в религиозно разнообразных обществах показывают, что у значительной части респондентов может отсутствовать формальная конфессиональная самоидентификация, но при этом сохраняться сверхъестественные верования и практики, включая элементы буддийской и народной религиозности (Chao, Yang, 2018). К тому же, обычно предполагается, что люди могут идентифицировать себя только с одной религией, что противоречит их реальному религиозному опыту и недооценивает религиозные традиции, где более вероятно наличие нескольких (множественных) религиозных идентичностей (Corcoran et al., 2021).

Китайский пример демонстрирует методологически важное обстоятельство – рост доли религиозно неаффилированных не всегда означает линейное снижение религиозности как таковой. Это касается и Южной Кореи, где высокий уровень религиозной неаффилированности (48,3%) сочетается с заметной представленностью групп «духовных, но не религиозных», что фиксирует разрыв между институциональной принадлежностью и персональной духовностью (Kim, Seo, Kang, 2025).Рост nones в корейском случае связан не только с модернизационными факторами (образование, экономическое развитие), но и с длительными историко-культурными траекториями религиозности вне жестких конфессиональных рамок (Kim, Seo, Kang, 2025). Одновременно увеличение доли неаффилированных влияет на публичную религиозную коммуникацию: межрелигиозный диалог смещается от преимущественно доктринального формата к практикам религиозной грамотности и медитативного опыта как общим точкам взаимодействия верующих и неверующих (Seong, 2025).

В целом для азиатских обществ принципиально важно различать неидентификацию, непрактику и неверие: низкая доля респондентов, прямо называющих себя none или «атеистами», не обязательно означает высокую религиозную вовлеченность населения. Исследования по Южной Азии (Индия, Бангладеш) показывают, что люди могут дистанцироваться от религии по рождению, но при этом сохранять конфессиональные или культурные ярлыки в публичной самоидентификации, что делает нерелигиозность менее заметной в стандартизированных опросах (Quack, Schulz, 2023). Следовательно, сравнительный анализ Китая, Кореи и других стран Азии требует учета контекстуальных режимов (не)самоопределения и размытых границ между религиозным и нерелигиозным, что должно отражаться в трансформации методологии (Järnefelt, 2020). Отдельно в Азиатско-Тихоокеанском регионе выделяется «западный» подкейc Австралии и Новой Зеландии. По последним данным Pew Research Center и WVS (Haerpfer et al., 2022), здесь фиксируется высокая степень институциональной дезаффилиации, адоля религиозно неаффилированных составляет около половины населения.

По Африке динамика религиозной неаффилированности также выражена неравномерно (особенно между Севером и Югом) и чувствительна к институциональному и правовому контексту. В странах к югу от Сахары фиксируется прирост религиозно неаффилированных, хоть и не так ощутимо, как в Латинской Америке. Соответствующая динамика отмечается, в частности, в Кабо-Верде, Намибии, Гане, Руанде и Гвинее-Бисау, где доля нонов за 10 лет (с 2010 по 2020 гг.) увеличилась многократно. Появление специализированных исследований по субсахарским нонам показывает, что даже в традиционно религиозных обществах формируется нерелигиозный сегмент, требующий отдельной типологизации и более точных измерительных инструментов (Gez et al., 2021). Качественные исследования урбанизированных космополитичных населенных пунктов (например, Момбасы в Кении) указывают, что плюралистичный контекст (национальные африканские религии, ислам, индийские религии и христианство) способствует проявлению схожих для всего мира тенденций, в том числе рост категории нонов (Gadsby, 2024).

Таким образом, рост религиозной неаффилированности не является исключительно европейским или североамериканским феноменом, в разных формах он прослеживается в большинстве макрорегионов мира, за заметным исключением ряда стран Ближнего Востока и Северной Африки (Hackett et al., 2025). Однако для этой части мира количественная оценка нерелигиозности методологически затруднена, так как в ряде государств отступничество и/или богохульство криминализированы, что снижает готовность респондентов открыто декларировать неверие. В некоторых юрисдикциях сохраняются крайне жесткие санкции за вероотступничество, вплоть до смертной казни (The Freedom…, 2021). Следовательно, низкие показатели неаффилированности в таких контекстах не всегда могут интерпретироваться как прямое свидетельство отсутствия секулярных и нерелигиозных групп.

Социально-демографические предикторы неаффилированности. Стоит отметить, что несмотря на фиксируемый в большинстве регионов рост нонов, долгосрочный глобальный баланс может изменяться по более сложной логике. По прогнозам Pew Research Center, к 2060 г. доля религиозно неаффилированных в населении мира может снизиться до 13%, главным образом из-за более высокой рождаемости в конфессиональных группах и миграционного притока в развитые страны более религиозного населения (Hackett et al., 2025). Сравнительные данные показывают устойчивые связи рождаемости с религиозностью, уровнем образования и экономическим развитием, что влияет на межпоколенческое воспроизводство религиозных и нерелигиозных групп (Götmark, Andersson, 2020; Balazka, 2020). Демографические параметры действительно ограничивают темпы расширения нерелигиозных категорий. Однако такой сценарий сохраняет прогностическую силу лишь при условии инерционного развития текущих демографических режимов, то есть при отсутствии структурных сдвигов, включая возможный второй демографический переход в странах с высокой рождаемостью.

Рост нонов во многом связан с межпоколенческим отходом от религии, в которой происходила первичная социализация. Так, значимая часть взрослых, выросших в конфессиональной среде, в зрелом возрасте не воспроизводит религиозную принадлежность (Lesage, Starr, Miner, 2025). При этом расширение категории нонов чаще происходит не за счет межконфессиональных переходов, а через дезаффилиацию – отказ от институциональной принадлежности в форме деконверсии или вероотступничества. В Италии, Колумбии и Греции примерно девять из десяти взрослых, которые сейчас не исповедуют никакой религии, говорят, что воспитывались в религиозной среде (Lesage, Starr, Miner, 2025).

Обобщенно можно сказать, что с точки зрения социально-демографических характеристик религиозно неаффилированные чаще представлены среди молодых, городских, обеспеченных и более образованных групп населения, однако сила и направленность этих связей существенно варьируют по странам и регионам (Thiessen, Wilkins-Laflamme, 2020; Müller, Porada, 2022; Balazka, 2020; Lesage,Starr,Miner, 2025). Сходный профиль фиксируется и в России. По данным опросов, доля неверующих/неаффилированных выше среди мужчин и молодежи.

Наиболее устойчивым выглядит поколенческий эффект. Уход от религиозной принадлежности встречается во всех возрастных когортах, но в среднем чаще у молодежи и у миллениалов (Woodhead, 2016; Thiessen, Wilkins-Laflamme, 2020; Руткевич, 2023). Вместе с тем по мере распространения дезаффилиации в массовой популяции возрастной разрыв в ряде стран сокращается, поэтому нерелигиозность уже не может интерпретироваться исключительно как «молодежный феномен» (Cragun, Smith, 2024).

Гендерные различия также имеют контекстный характер и порой связаны с навешиваемыми «ярлыками» (Voas, McAndrew, 2012). В части стран мужчины чаще сообщают об отсутствии религиозной принадлежности, однако в более молодых когортах этот разрыв может заметно уменьшаться (Voas, McAndrew,2012; Lee, 2015; Balazka, 2020; Cragun, Smith, 2024).

В теориях секуляризации (Norris, Inglehart, 2011) часто фиксируется устойчивая обратная связь религиозной аффилированности (и религиозности) с экономическим развитием и экзистенциальной безопасностью в регионе. В странах с высокими показателями «Индекса человеческого развития» (то есть в более развитых странах) наблюдается более низкий уровень религиозной принадлежности (Balazka, 2020; Kasselstrand et al., 2023; Hackett et al., 2025). И хотя обнаруживаемая связь нерелигиозности с образованием и доходом в целом сохраняется в ряде регионов, но она не является линейной. По мере «нормализации» неаффилированности влияние образовательного ресурса на выход из религии в ряде контекстов ослабевает (Woodhead, 2016; Cragun, Smith, 2024) и секуляризм начинает распространяться на различные уровни образования (Lewis, 2015).

Особую значимость имеют семейные и репродуктивные траектории – более позднее вступление в брак, рост доли внебрачных и бездетных домохозяйств (Norris, Inglehart, 2011), а также межпоколенческое ослабление религиозной социализации в ряде контекстов коррелируют с расширением сегмента религиозно неаффилированных (Voas, McAndrew, 2012). Сравнительное исследование молодежи Италии и России показывает, что религиозное воспитание может передавать не только конфессиональную идентичность, но и установки на автономный выбор в сфере нерелигии (Breskaya, 2025).

Связь урбанизации с профилем нонов целесообразно трактовать не только как эффект «типа поселения», но как результат включённости в более плотные и гетерогенные сети социальных контактов, где выше уровень мировоззренческого плюрализма и ниже нормативное давление конфессиональных сообществ (Woodhead, 2016; Gadsby, 2024). При этом межрегиональные сопоставления требуют методологической осторожности, поскольку в разных странах показатели религиозной аффилиации, семейного статуса и практик (не)религиозной идентификации операционализируются не полностью эквивалентно.

Помимо этого, демографические эффекты следует интерпретировать совместно с миграционными процессами, различиями в рождаемости и смертности между религиозными и нерелигиозными группами, а также с режимами публичной нерелигиозной идентификации. Стоит также учитывать внутреннюю гетерогенность нонов и пропорции тех или иных типов в конкретном регионе. К примеру, атеисты и агностики в США в среднем чаще демонстрируют более высокий образовательный капитал, политическую и социальную активность, чем респонденты с неопределенной неаффилированной самоидентификацией («ничего конкретного»), но и тех и других причисляют к нонам.

Таким образом, социально-демографические переменные целесообразно рассматривать не изолированно и не как универсальные причины роста нонов, а как контекстно-зависимые предикторы, действие которых опосредуется историко-культурной средой, семейной социализацией, уровнем мировоззренческого плюрализма и институциональной организацией религиозного поля (Woodhead, 2016; Cragun et al., 2021).

В целом, существует ряд ограничений при подобного рода аналитических сопоставлений территорий и демографических факторов, связанных с неоднородностью операционализации нерелигиозности в международных массивах, возможной «недорепрезентацией» латентной нерелигиозности в нормативно чувствительных контекстах и различиями в доступности сопоставимых страновых данных. Перспективы дальнейших исследований могут лежать в следующем: комбинировании кросс-национальных панелей с лонгитюдными микроданными; использовании наряду с количественными качественные, этнографические стратегии исследования; развитии универсальных и специфически региональных типологий внутри категории нонов (в т.ч. определении границ между организационно неаффилированными, индифферентными, неверующими и духовными); а также в более точном моделировании эффектов миграции, рождаемости/смертности и поколенческой трансмиссии нерелигиозной идентичности.

Заключение (Conclusions). Проведённый анализ позволяет рассматривать религиозную неаффилированность не как простое отсутствие религии, а как один из ключевых индикаторов перестройки современного религиозного поля. Рост доли нонов фиксируется в разных макрорегионах мира, однако его содержание не сводится к единой секуляризационной логике. За сходными количественными показателями могут стоять различные процессы: институциональная дезаффилиация, ослабление практик, межпоколенческая трансмиссия нерелигиозности, приватизация веры, распространение внеконфессиональной духовности, религиозная индифферентность или изменение нормативной допустимости публично заявленного неверия.

Тем самым категория «ноны» оказывается принципиально контекстной. В Западной Европе, Северной Америке и Австралазии она чаще описывает траекторию, близкую к классической секуляризации – снижение религиозной практики и субъективной значимости религии постепенно сопровождается ослаблением конфессиональной принадлежности. Однако даже в этих обществах неаффилированность не означает полного исчезновения религиозного или метафизического измерения, так как внутри нонов сохраняются сегменты внеконфессионально верующих, SBNR, агностиков и индифферентных. В Центральной и Восточной Европе религиозная принадлежность чаще сохраняет культурно-национальные функции, поэтому дезаффилиация сосуществует с символической мобилизацией конфессиональной идентичности. В Латинской Америке рост нонов включён в процессы религиозной конкуренции, поколенческих сдвигов и политико-ценностных конфликтов. В ряде азиатских и африканских обществ на первый план выходит не столько сама распространённость нерелигиозности, сколько проблема её измерения. Непрактика, неверие и отсутствие институциональной принадлежности могут не совпадать, а в нормативно чувствительных контекстах нерелигиозные позиции нередко остаются латентными.

Из этого следует, что межрегиональные сравнения нонов должны строиться не только по уровню их распространённости, но и по конфигурации механизмов, через которые формируется нерелигиозный сегмент. Возраст, урбанизация, образование, гендер, семейное положение, репродуктивные установки и благосостояние не являются универсальными причинами неаффилированности. Они действуют как контекстно-зависимые медиаторы более широких режимов воспроизводства религиозности и нерелигиозности, где демографические, миграционные, институциональные, правовые и культурные факторы взаимно усиливают или ослабляют друг друга. По мере нормализации нерелигиозности в отдельных обществах часть «классических» социально-демографических различий может сглаживаться, а профиль нонов становится ближе к структуре населения в целом.

Главный теоретико-методологический вывод состоит в том, что ноны не образуют однородной социальной группы. Это зонтичная и методологически чувствительная категория, содержание которой зависит от способа постановки вопроса, набора предложенных ответов, культурной легитимности неверия, статуса религиозных институтов и исторически сложившихся режимов связи между религией, нацией, семьёй и государством. Поэтому религиозную неаффилированность нельзя автоматически отождествлять ни с атеизмом, ни с секулярностью, ни с отсутствием духовных представлений. Она может выражать как критическую дистанцию к религии, так и слабую институциональную включённость при сохранении веры; как мировоззренческий выбор, так и индифферентность; как индивидуализированную духовность, так и культурную дезаффилиацию.

В этом смысле рост нонов следует интерпретировать не только как количественное расширение нерелигиозного сегмента, но и как изменение самих границ религиозного поля. Он указывает на рассогласование трёх измерений, которые в классических моделях часто предполагались взаимосвязанными – принадлежности, веры и практики. Современная неаффилированность возникает именно в зоне их несовпадения. Человек может не принадлежать к конфессии, но сохранять веру; может быть культурно связан с религиозной традицией, но не практиковать; может отвергать религиозные институты, но принимать метафизические или духовные представления; может не формулировать устойчивой позиции, оставаясь в режиме неопределённости или безразличия. Поэтому анализ нонов требует многомерной операционализации, в которой принадлежность, вера, практика, публичная самоидентификация и отношение к религиозным институтам рассматриваются как самостоятельные, хотя и взаимосвязанные оси.

Перспективы дальнейших исследований связаны с переходом от описания долей нонов к анализу внутренних траекторий нерелигиозности. Во-первых, необходимо изучать процессы дезаффилиации, деконверсии, утраты веры, религиозной индифферентности и формирования нерелигиозной идентичности с учётом семейной социализации, образования, медиа, политического контекста и взаимодействия с религиозными институтами. Во-вторых, требуется развивать типологии, позволяющие различать внутри нонов атеистов, агностиков, внеконфессионально верующих, SBNR, индифферентных и культурно дистанцированных от религии респондентов. В-третьих, важным направлением остаётся изучение публичного измерения нерелигиозности: форм видимости, самоорганизации, коммуникации с религиозными группами и участия в спорах о границах допустимого присутствия религии в обществе. В-четвёртых, особое значение имеет совершенствование инструментов измерения, чувствительных к незападным контекстам, альтернативной духовности, мистицизму, паранормальным и квазирелигиозным верованиям. Наконец, самостоятельного внимания требует правовое и институциональное положение нерелигиозных и свободомыслящих, включая вопросы свободы совести, дискриминации и ограничений, связанных с неверием, апостасией или критикой религии.

Таким образом, религиозная неаффилированность выступает не остаточной категорией, а самостоятельным объектом анализа, через который становится видна трансформация современных режимов веры, принадлежности и публичной религии. Её изучение требует отказа от универсальной объяснительной схемы в пользу контекстно-чувствительного, сравнительного и полипарадигмального подхода, способного учитывать как секуляризационные процессы, так и новые формы духовности, идентичности и институциональной дистанции.