Введение (Introduction). Консолидация российского общества выступает предметом научного и практико-ориентированного дискурса с момента распада СССР и сохраняет высокий исследовательский интерес в свете происходящих общемировых и российских трансформационных процессов, затрагивающих социально-экономические и политические структуры обществ, системы ценностей и доверия, социальные отношения на всех уровнях и личностные стратегии. В рамках различных дисциплинарных подходов политологи, социологи, психологи, философы рассматривают консолидацию с точки зрения обеспечения национальной и социокультурной безопасности общества, выхода из кризиса и решения острых социальных проблем. Основные исследовательские направления затрагивают вопросы определения факторов, влияющих на рост консолидации или деконсолидирующих эффектов, установления механизмов ее формирования и роли СМИ, гражданского общества и социальной идентичности в этих процессах, а также выявления идеологических и ценностно-смысловых оснований, обеспечивающих переход от катастрофического сознания и конфронтации взглядов к интеграционным идеям и практикам. 

Социальная консолидация может рассматриваться не только как инструмент разрешения кризисов, но и как устойчивая социокультурная практика, укорененная в представлениях о единстве, солидарности и коллективной ответственности. В условиях позднемодерных обществ, переживающих фрагментацию идентичностей и обостренную индивидуализацию (Растворов, Емельянова, Маслова, 2025), витальность таких традиционных базовых социальных ценностей как консолидация становится важным ресурсом для укрепления социокультурной целостности и устойчивого развития.

Поиск путей консолидации российского общества предполагает учет сложной системы факторов социально-экономического, культурного и политического порядка – уровня жизни, религии, правовой системы, политического согласия и др. Этот поиск зачастую связан с возрождением ценностных оснований, в том числе традиционных религиозных ценностей (Дубровин, 2025). В то же время рост социальной консолидации может быть представлен как результат ресурсной обеспеченности, связанной с актуализацией таких ресурсов как социальная и гражданская активность граждан, человеческий и социальный капитал, субъектность индивидов и социальных групп (Узунов, 2019).

В этой логике в работе счастье рассматривается как общественный ресурс, выступающий не просто как индивидуальное чувство или личностная цель, а как основа более активного, доверяющего и сплоченного общества. Состояние счастья выступает фактором и даже своего рода «катализатором», побуждающим людей строить и укреплять социальные связи, участвовать в жизни различных локальных сообществ и страны, укрепляет доверие и сплоченность как в межличностных взаимодействиях, так и в политическом согласии и отношении граждан к власти. Однако в условиях нестабильности и трансформационных рисков, с которыми сталкиваются современные россияне, формируется модель отложенного счастья, которая построена на идее откладывания счастья до наступления некоторых событий в личной или социально-политической жизни, после которых ощущение благополучия и счастья резко улучшится. Базовая гипотеза исследования основана на предположении, что формирование отложенных моделей счастья приводит к снижению уровня социальной и гражданской активности, а также готовности к практикам солидарности, что снижает консолидационный потенциал человека и выступает барьером консолидации российского общества перед лицом новых вызовов и рисков.

Методология и методы (Methodology and Methods). Консолидация общества имеет ключевое значение для устойчивого развития. В то время как социальная сплоченность пострадала во многих обществах от последствий пандемии и мировых трансформационных процессов, высокий уровень консолидации помог преодолеть критические ситуации в других обществах (Leininger, Burchi, Fiedler, et al., 2021).

Понятие «консолидация» имеет широкий спектр толкований в различных предметных полях научного знания, и зачастую трактуется в сугубо филологическом плане, аккумулируя в себе ряд синонимов, таких как объединение, укрепление, упрочнение, сплочение (Чигрин, Узунов, 2022). В западной научной традиции определения консолидации и связанные с ними концептуальные рамки чаще опираются на понятие социальной сплоченности как коллективных атрибутов и поведения, характеризующихся позитивными социальными отношениями, чувством принадлежности и ориентацией на общее благо (Moustakas, 2023: 1030). Однако существует как большое разнообразие определений, так и разногласия относительно того, что составляет основные компоненты, причины и последствия социальной сплоченности.

Несмотря на продолжающиеся опасения по поводу состояния социальной консолидации в современных обществах, достаточно мало известно о том, какие условия на самом деле ослабляют консолидацию общества, а какие ее усиливают. Например, остается открытым и дискутируемым вопрос, формируется ли консолидация общества универсальными социальными силами, которые будут иметь одинаковое влияние по всему миру, или региональными контекстами. Сравнительное исследование Дж. Делей с коллегами выявило, что ряд коррелятов (такие, как экономическое благополучие) действительно являются универсальными, однако другие (неравенство доходов и политическая свобода) влияют по-разному в разных обществах (Delhey, Boehnke, Dragolov, et al., 2018).

Современные отечественные исследования проблем консолидации исходят главным образом из трех основных посылок: 1. дефицит солидарности как результат отсутствия социокультурной преемственности (Полюшкевич, 2017), исторической памяти и общих ценностно-мировоззренческих комплексов (Горшков и Тюрина, 2023), фронтирных положений регионов и внешних угроз (Хунагов, 2023); 2. дефицит солидарности как результат глубокого социального и экономического неравенства (Самсонова, Шпуга, 2015), возрастающего цифрового неравенства (Селезнев, Сургуладзе, 2021) и социальной эксклюзии; 3. дефицит солидарности как результат социально-психологической деформации: низкий уровень социального доверия, в том числе к власти (Ильичева, Лапин, 2022), пессимизм в представлениях о будущем своем и страны (Великая, Тартыгашева, Новоженина, 2023), трансформация социального активизма (Абрамова, Антонова, 2023).

В целом теоретическая эволюция понимания социальной консолидации демонстрирует переход от внимания к групповым механизмам к подчеркиванию индивидуальных точек зрения, доверия и общих ценностей как критических факторов в укреплении сплоченности и конструирования восходящих моделей солидарности (Davtyan, Selyukov, 2017). Эта эволюция отражает актуализацию изучения социальной консолидации на индивидуальном уровне и подчеркивает современный акцент на личных убеждениях и эмоциях, способствующих укреплению лояльности и единства.

По определению Дж. Тейлор и А. Девис., социальная сплоченность подразумевает близость, координацию и стабильность отношения между членами группы (Taylor, Davis, 2018: 2). Интерес их исследования направлен на понимание повседневных механизмов, культурных практик, базовых ценностей и  норм, а также психических состояний, поддерживающих межличностные социальные связи: были выделены механизмы «коллективного бурления» (группового смеха, танцев, физических занятий), ритуалов (молитвы, чаепития) и социально-политических эффектов (социального доверия и приверженности власти), используемые для усиления консолидации группы.

Данный научный вектор привел к исследовательскому интересу о взаимосвязи консолидации и субъективного благополучия, состояния счастья. И прежде всего, что первично – солидарность или счастье? Большое число работ написано для демонстрации влияния социальной активности и сплоченности на ощущение счастья. Классическая работа R. Putnam о том, как снижение социальных связей ведет к утрате доверия и снижению гражданской активности (Putnam, 2000), вызвала исследовательский тренд. Были выявлены закономерности, связанные с положительным влиянием социальной поддержки, особенно со стороны членов семьи, на субъективное благополучие (Wei, 2024: 173-175), организационной поддержки и корпоративного оптимизма на счастье сотрудников (Dhiman, Kanojia, Jamwal, et al., 2025), социального капитала на прогнозирование уровня счастья (Leung, Kier, Fung, et al., 2011) и др. Отечественные ученые включены в данное поисковое поле. О. В. Синявская с коллегами (Синявская, Червякова, Карева, 2019) показали, что формальная (деятельность в волонтерских организациях) и неформальная (контакты с друзьями, родственниками, сослуживцами) социальная активность положительно влияют на уровень счастья людей старшего возраста. И. Мерсиянова в мониторинге состояния гражданского общества отмечает: «Участники субботников, собраний жильцов или публично высказывающие свое мнение счастливы заметно чаще, чем игнорирующие общественную активность».

Однако в настоящее время в научных публикациях все чаще подчеркивается двунаправленность связи консолидации и счастья. В начале 2000-х годов Б. Фредриксон (Fredrickson, 2001) в рамках «теории расширения и построения» положительных эмоций рассмотрела эффект «положительной спирали»: положительные эмоции расширяют восприятие человека, его мышление и поведение, что позволяет видеть больше возможностей, строить крепкие социальные связи, находить нестандартные решения. Запускается устойчивая спираль развития личности, долгосрочных социальных связей и субъективного благополучия. Это создает добродетельный круг (virtuous cycle): чем счастливее человек, тем он активнее; чем он активнее, тем счастливее. На основании этого, согласно S. Lyubomirsky, высокий уровень положительных эмоций предсказывает более активное волонтерство, доверие, большую вовлеченность в сообщество и гражданскую жизнь (Lyubomirsky, King, Diener, 2005).

В контексте данного исследования более важным является акцент влияния счастья на уровень консолидации, особенно в условиях трансформирующегося российского общества. С одной стороны, достаточное число публикаций подтверждают универсальность этой связи. World Happiness Report ежегодно показывает, что такие факторы, как социальная поддержка, возможность рассчитывать на кого-то в трудную минуту, просоциальное поведение и доверие к власти, являются ключевыми предикторами уровня счастья в стране. Это работает и в обратную сторону: чем счастливее люди, тем крепче социальные связи, тем чаще голосуют на выборах и участвуют в работе политических партий и общественных движений. Для 27 стран Европейского Союза на основании Индекса сплоченности Фонда Бертельсманна было показано, что все области сплоченности (общие базовые ценности, общий опыт, гражданское участие, взаимопомощь, доверие к другим, социальные сети, социальный порядок, принятие разнообразия и др.) связаны с субъективным благополучием (Delhey, Boehnke, Dragolov, et al., 2018). Для России середины 2010-х годов эта модель также подтверждалась: по результатам аналитики ФОМ, чем счастливее люди в России, тем чаще они занимают активную гражданскую позицию, что отражается в значениях показателей индексов гражданского климата и гражданского поведения у этих групп. Горожане, которые удовлетворены своей жизнью и положением дел в регионе, демонстрируют наибольшую склонность к солидарности (Городские локальные идентичности, 2015: 372).

С другой стороны, современные российские реалии определяют особые условия развития как процессов консолидации, так и субъективного благополучия. Позднемодерная среда, которая характеризуется неопределенностью, хаотизацией множества процессов в сочетании с высокой скоростью общественных изменений (Воронов, 2023: 5), отражается в ценностно-смысловых основаниях, социокультурных практиках и субъективных переживаниях граждан, в изменении ресурсов и механизмов проявления человеческого капитала и гражданственности (Недяк, 2024). В стратегиях достижения счастья это приводит к формированию адаптационных моделей, среди которых одной из основных, на наш взгляд, становится откладывание счастья на будущее. Модели отложенного счастья связаны с ожиданием устойчивого и ярко выраженного счастья в будущем: счастье откладывается до наступления каких-то событий или условий в жизни отдельного человека, его ближайшего окружения или общества (Абрамова, Валеева, 2024: 29).

Проблематика отложенного счастья недостаточно изучена в социальных науках. В результате одного из немногих исследований были выявлены такие признаки синдрома отложенного счастья, как тенденция проводить долгие часы на не приносящей удовлетворение работе, при этом испытывая чувство вины за пренебрежение отношениями с семьей, ощущение неполноценности жизни, желание когда-нибудь сделать то, что всегда хотели сделать, и мечты о счастливой пенсии (Hamilton, 2004). Для значительной части современных россиян характерна неудовлетворенность полнотой жизни в настоящем, ожидание в будущем более интересных и полноценных событий, чем сейчас, жертвование собственными интересами ради благополучия близких с надеждой наверстать упущенное потом (Абрамова, 2024).

Поскольку счастье является одним из предикторов социальной консолидации, цель данной работы – определить возможности отложенного счастья выступать в качестве барьера личностной активности, участия в практиках социальной и гражданской активности и консолидации населения, в том числе перед новыми вызовами. В задачи проведенного исследования вошло изучение консолидарных контекстов понимания счастья, анализ категории отложенного счастья, оценка связи отложенного счастья с уровнем солидарности и готовности к гражданской активности.

Основой эмпирической базы послужили результаты авторского социологического опроса городских жителей в сентябре 2024 года. Опрошено 1170 человек в возрасте
18-60 лет методом онлайн-анкетирования. Для построения выборочной совокупности был осуществлен квотный отбор с учетом следующих характеристик: тип населенного пункта, пол, возраст. Территориальное позиционирование выборки предполагало включение жителей столичных городов (Москва, Санкт-Петербург, 22% выборки), областного центра (Екатеринбург, 33,3% опрошенных), больших городов (20,5%), а также средних и малых городов Свердловской области (23,9%). Полученные в ходе опроса данные были обработаны с использованием программы SPSS. Для достижения поставленной цели применялись методы работы с количественными данными: построение одномерных и двумерных частотных распределений, корреляционный анализ, расчет показателей средних величин. Вторым методом сбора информации стала серия глубинных интервью (N=39), где приняли участие жители столичных городов областного центра, а также средних и малых городов Свердловской области трех поколенческих групп (18-24, 25-40, 41-60 лет).

Научные результаты и дискуссия (Research Results and Discussion). Как показали результаты проведенного исследования, в ответах участников наблюдается присутствие консолидационных идей и социальной активности в понимании счастья: для 47,3% опрошенных счастье заключается в наличии семьи, детей и внуков; связывают понятие счастья с присутствием друзей и хорошего круга общения 34,4% участников опроса (это наиболее характерно для представителей молодого поколения в возрасте от 18 до 24 лет – 49,5%), а для 27,8% опрошенных понятие счастья включает в себя доверие людей, взаимоуважение, взаимопонимание в обществе. Можно говорить о присутствии двух основных консолидарных контекстов понимания счастья: на макроуровне – связь счастья и доверия, взаимопонимания в обществе, а на микроуровне – наличие семьи, друзей и круга общения для ощущения счастья.

Вместе с тем, счастье и улучшение жизни, по мнению респондентов, также в большей степени зависит от близких родственников (59,5%) и друзей (32,2%). Эти данные свидетельствуют о том, что счастье напрямую может быть связано с наличием близких людей, на которых можно положиться. Как отметил информант в одном из интервью: «…быть счастливым – это иметь семью, детей, и чтобы было, конечно же, полное взаимопонимание, чтобы это была дружная семья, чтобы ты был уверен в завтрашнем дне, что тебе помогут, никто тебя не осудит…» (ж., 51). Схожие результаты были получены Семеновой Л. И. и коллегами (Семенова, Урусова, Васильева, 2017): значимые составляющие счастья устойчиво связаны с традиционными ценностями семьи и общения с близкими, друзьями.

Обозначенные консолидационные идеи также можно заметить и в повседневных механизмах повышения счастья: чаще всего наши респонденты отмечали, что когда они испытывают чувство несчастья, неудовлетворенности жизнью, то в первую очередь обращаются за помощью, поддержкой и утешением к родным, близким (54%) или друзьям (40,1%, среди молодежи – 50,8%): «со страхами, опасениями, какими-то личными переживаниями мне действительно очень помогает встреча с моими подругами, обсуждение, перемалывание одной и той же темы десять тысяч раз» (ж., 22) – было подчеркнуто в одном из интервью. Таким образом, можно говорить о том, что люди стремятся к преодолению несчастья через обращение к другим людям. Особо отметим, что все поколения опрошенных близки в своих практиках преодоления несчастья, что позволяет указать на значимость поколенческой трансляции традиционных ценностей для достижения межпоколенной консолидации как базового основания социальной солидарности (Немова, Свадьбина, 2024) и субъективного благополучия.  

Результаты исследования от компании Prognosis показывают, что россияне испытывают счастье от коллективности во всех сферах жизни – на рабочем месте и дома они счастливее, если они делают что-то совместно с другими, доверие к людям и общественным институтам оказывает решающее влияние на уровень счастья – более счастливы люди, которые доверяют своим близким, работникам госструктур, учителям и т. д. 

Далее хотелось бы обратить внимание на связь уровня счастья и консолидации. На основании субъективных оценок уровня текущего счастья участники исследования были разделены на три категории: с высоким субъективным ощущением счастья (44,1% опрошенных, 8-10 баллов из 10), средним (46,8% респондентов, 4-7 баллов) и низким (9,1%, 1-3 балла).

Солидаризирующие и активистские контексты имеют статистически значимую связь с уровнем счастья. Чем более счастливы опрошенные городские жители, тем реже они пренебрегают значимыми отношениями (средний показатель согласия 2,51 из 7 баллов, в группе с низким уровнем счастья – 3,14), тем более уверенно они смотрят в будущее (53,9% уверенных в сравнении с 23,6% при низких показателях счастья), тем лучше оценивают отношения с любимым человеком и близкими (4,06 и 4,37 баллов из 5, в низкосчастливой подгруппе – 2,58 и 3,64 соответственно), тем реже они чувствуют беспомощность, деморализацию и снижение активности при возникновении жизненных проблем (43,2% среди респондентов с высоким уровнем счастья и 88,7% – с низким). Свою модель отношения к жизни респонденты переносят и на других людей: большинство очень счастливых людей полагают, что при наступлении неблагоприятного периода или негативных переживаний человек становится более активным и стремится преодолевать эту ситуацию (57%), а большинство менее счастливых – что человек становится менее активным (71,7%): «величина твоих жизненных проблем или жизненных успехов, она зависит больше не от того, какие ситуации происходят у тебя в жизни, а от того, как ты к ним относишься… если даже у тебя ничего не получается, но ты стараешься, предпринимаешь какие-то действия и чувствуешь себя счастливым – ты кузнец своего счастья» (м., 22).

Важно подчеркнуть, что социокультурные практики солидарности у счастливых людей не выступают как жертвенность: чем более счастливы люди, тем реже они жертвуют собственными интересами ради комфорта и благополучия своих близких (часто попадают в такую ситуацию 33% опрошенных с низкими показателями счастья и 18,4% с высокими).
Во многом это может быть связано с тем, что счастливые люди значительно реже испытывают страхи, связанные с поддерживающим взаимодействием и социальной активностью – страхи социального отвержения, потери работы, принятия важных решений, неопределенности (Таблица).

Базовые консолидационные ценности на макроуровне связаны с восприятием дифференциации общества и социальной идентичностью. Потенциал гражданского единства во многом связан с оценкой различий между социальными общностями и доверием к представителям разных социальных групп и институтов. Результаты исследования показывают, что уровень личного счастья влияет на восприятие отличий между социальными общностями. Самые счастливые респонденты значительно чаще указывают на отсутствие связи счастья с возрастом (71,7%), материальным положением (66,9%) или размером населенного пункта проживания человека (74,4%) (в категории наименее счастливых 53,8%, 43,4% и 50% соответственно): «в своей жизни я встречала совершенно разных счастливых людей, с разными характеристиками, в разных жизненных ситуациях» (ж., 51). Как результат, в обществах с высоким средним уровнем счастья (например, в скандинавских странах) обычно ниже уровень политической поляризации и враждебности, поскольку люди склонны к межгрупповому доверию, сотрудничеству и поиску компромиссов.

В ответах представителей городского населения, принявших участие в исследовании, достаточно четко прослеживается связь моделей отложенного счастья и консолидационных установок. В ходе анализа теоретических подходов была сконструирована индикаторная модель отложенного счастья, включающая в себя 14 показателей (Абрамова, Валеева, 2024: 27-28): на ее основании респонденты разделены по степени интенсивности проявления индикаторов отложенного счастья на подгруппу с низкой (24,1%), средней (50,4%) и высокой (25,5%) выраженностью отложенного счастья.

Респонденты с наименьшим проявлением отложенного счастья реже заявляли, что в данный момент пренебрегают значимыми отношениями с семьей, друзьями (1,55 из 7 баллов, в то время как в группе с высокой интенсивностью – 4,06), каждый второй представитель невыраженной модели отложенного счастья заявляет о хороших отношениях с родными и близкими, в то время как среди представителей модели с наибольшим проявлением отложенного счастья хорошие отношения с близкими имеет только каждый третий. Как отметил один из информантов: «для того, чтобы почувствовать себя счастливым, нужно не забывать близких и общаться с ними почаще» (м., 25). Все остальные показатели консолидации на макро- и микроуровне имеют аналогичные схожие тренды: с ростом интенсивности откладывания счастья уменьшается выраженность практик и установок солидарности. Люди с высоким показателем уровня отложенного счастья чаще чувствуют себя неуверенно в планах о будущем (46% в сравнении с 16,3% среди респондентов с низким показателем откладывания), хуже оценивают отношения с близкими (3,87 и 4,25 балла из 5 соответственно), реже имеют друзей и тех, на кого можно положиться (их нет у 25,1% в сравнении с 12%).

Помимо этого, стоит обратить внимание на проявление страхов, связанных с консолидаций, у представителей разных моделей отложенного счастья. Так, о страхах, связанных с социальным отвержением (одиночества, получить отказ, осуждения, неодобрения, равнодушия), заявили 38,9% среди тех, кто имеет наибольшее проявление модели отложенного счастья, против 12,1% у тех, кто имеет меньшее проявление данной модели, также, в большей степени у представителей высокоинтенсивной модели проявляются страхи потери (потерять работу, друзей, доход, внешнюю привлекательность) (45,6% против 21,6%), страхи публичности (проявлять свои чувства, отказывать людям, страхи выступлений, конфликтов) (22,1% против 12,8%). Люди с высокой выраженностью установок на откладывание счастья более склонны жертвовать своими интересами и чаще отказываются от них в пользу интересов близких (28,2% часто с этим стакиваются). Таким образом, откладывание счастья связано с более высокой актуализацией страхов, содержащих проблемы консолидации, а также со снижением готовности реализовать свой личный человеческий потенциал.

Далее рассмотрим связь социальной активности с уровнем счастья. По мнению большей части опрошенных (67,4%), если человек не чувствует себя счастливым, то это мешает чувствовать общность интересов с другими людьми, проявляет в нем негативные черты, эгоизм; и здесь нет отличий в мнении людей с разной интенсивностью откладывания счастья. Однако если проследить влияние отложенного счастья на социальную активность можно заметить, что среди респондентов обозначенной группы высокой интенсивности откладывания в случае ощущения себя несчастным 73,2% ощущают беспомощность и становятся менее активным, это их деморализует, в то время как среди участников с низким уровнем откладывания такая реакция свойственна 43,9%. Среди информантов в интервью преобладает точка зрения о том, что занятию разного рода социальной и гражданской активности в большей степени подвержены счастливые в настоящий момент люди: «скорее счастливые будут заниматься социальной активностью, у них есть на это силы» (ж., 24); «несчастливому человеку такая деятельность может как раз помочь в поисках счастья, но все-таки я убежден, что скорее счастливый [будет заниматься гражданской и социальной активностью], потому что у несчастливого есть другие заботы, которые касаются его личного» (м., 25); «люди, которые себя ощущают счастливыми, самодостаточными, уверенными, именно они занимаются вот этой деятельностью» (ж., 51).

Также выявлена связь между моделями проявления отложенного счастья и реализацией общественной активности. Опрошенные жители городов, в наименьшей степени проявляющие модель откладывания счастья, несколько чаще (54,6%) относили себя к общественно активным людям, чем те, у кого наблюдается среднее (49,2%) или наибольшее (44,3%) проявление модели отложенного счастья.

Стоит подчеркнуть, что участники, склонные к откладыванию счастья, видят больше различий между людьми с разными социальными характеристиками: 43,9% из них считают, что счастье зависит от возраста, 52,3% – от материального достатка, 41,6% – от места проживания. Тогда как респонденты с наименьшим проявлением отложенного счастья значимо реже (20-25%) отмечают такие различия. Помимо этого, опрошенные с наибольшим проявлением модели отложенного счастья в жизненных ситуациях больше обращают внимание на поводы для тревог и огорчений (43,6%), чем для радости (37,2%), в то время как минимизация установок на отложенное счастье связано с акцентом на позитивные события (73,8%) и незначительной долей акцентирующихся на трудностях (8,2%). Можно заключить, что потенциал конфликтов и социальной напряженности имеет связь с интенсивностью отложенного счастья: в группах с выраженными установками возникают риски социальной напряженности, негативных оценочных суждений, протестных настроений и конфликтных ситуаций.

Таким образом, отложенное счастье и снижение готовности к консолидации и социальной активности связаны в установках и моделях поведения горожан. С одной стороны, когда человек откладывает удовлетворение своих потребностей или радости на будущее, это может привести к снижению мотивации и активности в настоящем: люди становятся менее склонными к взаимодействию, к участию в социальных мероприятиях или к объединению усилий для достижения общих целей. При ожидании «лучшего времени» для счастья человек может упустить возможности для создания и укрепления социальных связей, традиционных ценностных оснований, активизации социокультурных практик, что в свою очередь может ухудшить его общее эмоциональное состояние и запустить «негативную спираль». С другой стороны, двунаправленность влияния счастья и активизма проявляется и в контексте откладывания счастья: люди с низкой социальной активностью, социальным пессимизмом или неудовлетворенные своей жизнью могут проявлять более выраженную склонность к отложенным моделям счастья. Однако для реализации целей данной работы важным представляется вывод о возможности влияния на консолидационный и активистский потенциал городского населения через изменение установок на счастье сейчас или откладывание на потом.

Заключение (Conclusion). Новизна представленного исследования заключается во введении концепта «отложенного счастья» в поле исследований консолидации и социальной активности. Впервые в российской научной традиции понятие «отложенного счастья» рассматривается не только как личностная эмоционально-поведенческая стратегия индивида, но как социально-психологический барьер, препятствующий формированию сплоченности, гражданской активности и консолидации общества в условиях нестабильности. Работа позволяет углубить понимание двунаправленной связи между ощущением счастья и готовностью к социальному участию и солидарности: показано, что не только просоциальная деятельность способствует росту счастья, как утверждалось ранее в исследованиях, но и модели счастья, в том числе отложенные, являются детерминантой склонности к участию в солидаристских и общественно значимых практиках. Акцент в исследовании сделан на консолидационный потенциал, связанный с субъективными эмоциями и установками на отложенное счастье. Исследование демонстрирует возможности расширения структурных и институциональных объяснений консолидации через введение эмоциональных и ценностных оснований, что открывает перспективы дальнейшего изучения роли счастья как фактора, а отложенного счастья – как барьера социального единства.

В работе использована разработанная индикаторная модель отложенного счастья, включающая 14 поведенческих и установочных показателей и позволившая измерить степень выраженности установки на отложенное счастье и ее связь с уровнем социального доверия, активности и солидарности. При анализе полученных данных обоснована связь высокой выраженности модели отложенного счастья со страхами, социальным пессимизмом, отсутствием чувства контроля над своей жизнью, снижением участия в солидарных практиках и ростом поляризации восприятия различных социальных общностей. Напротив, жители городов, ориентированные на счастье «здесь и сейчас», значительно чаще участвуют в общественной жизни, чувствуют общность интересов с другими, позитивно относятся к разнообразию в обществе, склонны к конструктивному взаимодействию и готовы на коллективные действия. Это позволяет рассматривать отложенное счастье как предиктор и одновременно проявление социальной напряженности, протестных настроений, как барьер сотрудничества на межличностном и общностном уровнях. Это снижает консолидационный потенциал общества в целом и повышает уязвимость перед внешними и внутренними вызовами. В этих условиях особую значимость приобретает обращение к устойчивым культурным основаниям солидарности – традиционным ценностям, исторически укорененным в семейных, религиозных, общинных и государствообразующих традициях российского общества. Витальность этих оснований в позднемодерных обществах может способствовать преодолению откладывания счастья и социального пессимизма, а также актуализации коллективной и гражданской субъектности, необходимой для укрепления единства и доверия.

Основным ограничением исследования выступают географические рамки выборки и опрос только городских жителей. Перспективные направлениями дальнейших исследований представляется углубленное изучение структурных и институциональных факторов формирования отложенного счастья, анализ влияния региональных социально-политических условий на формирование моделей отложенного счастья и их преодоление, исследование трансформации установки на счастье, динамики моделей отложенного счастья и солидарности в условиях трансформации российского общества с целью оценки трендов влияния отложенного счастья на устойчивость гражданской сплоченности и оценки эффективности стратегий минимизации установок на откладывание счастья.