Введение (Introduction). В современной социологической науке наблюдается устойчивый эпистемологический поворот к изучению не столько самих институтов гражданского общества, сколько агентности субъектов, конституирующих эти институты. В этом ряду особый интерес представляет феномен историко-патриотического добровольчества, аккумулированный в деятельности Всероссийского общественного движения «Волонтеры Победы». Актуальность заявленной темы детерминирована наложением двух макросоциальных трендов: с одной стороны, трансформацией механизмов трансляции исторической памяти в условиях цифровизации и фрагментации социального опыта; с другой – конструированием новой этики гражданской ответственности, где волонтерство выступает не просто формой досуга, но каналом легитимации государственной идентичности.

Современная ситуация характеризуется актуализацией внешних и внутренних вызовов, что придает военно-патриотическому воспитанию статус фактора национальной безопасности в широком смысле слова – не только как защиты суверенитета, но и как сохранения цивилизационной идентичности. Однако традиционные институты социализации (семья, система образования, вооруженные силы) сегодня сталкиваются с эффектом «размывания» авторитета вертикальных структур у поколения Z и Alpha, для которых характерен высокий уровень недоверия к формализованным иерархиям. В этой парадигме движение «Волонтеры Победы» представляет собой уникальный гибридный институт, сочетающий элементы постматериалистической добровольческой активности (свобода выбора, горизонтальные связи, проектная деятельность) с императивами патриотического воспитания и сохранения национальной памяти. Изучение мотивации в данном контексте позволяет выявить механизмы трансформации «мягкой силы» гражданского общества в инструмент воспроизводства социальной солидарности.

Несмотря на устойчивый научный и прикладной интерес к феномену добровольчества, сложившаяся традиция его социологического изучения тяготеет к двум основным направлениям. Первое связано с экономикой волонтерского труда и базируется на теориях рационального выбора. Второе ограничивается преимущественно описательной статистикой, фиксирующей социально-демографические характеристики волонтера. За рамками этих подходов остается теоретически значимая проблема мотивации молодежи, в частности, участников патриотических движений. Перспективным здесь представляется совмещение аналитической оптики политики памяти и теории поколений, осложненной эффектом постпамяти. До настоящего времени открытым остается вопрос о том, как именно в мотивационной структуре соотносятся аффективные (эмоциональное присвоение истории, чувство долга), рациональные (карьерные траектории, социальный капитал, символический капитал патриотизма в бурдьевском смысле) и гедонистические (досуг, коммуникация со сверстниками) компоненты.

Дополнительную остроту проблеме придает процесс институционализации, в ходе которого стихийный молодежный активизм трансформируется в управляемые формы. В этом контексте мотивация способна выступать как ресурсом, так и серьезным барьером, порождая риски ритуализации участия, формального отбывания повинности и формирования симулякров патриотической активности.

Выбор движения «Волонтёры Победы» в качестве объекта анализа обусловлен стремлением выйти за рамки чисто описательных подходов, доминирующих в ряде исследований молодёжного добровольчества. В контексте социологии управления и социологии молодёжи ключевое значение приобретает вопрос о том, каким образом символический капитал, связанный с Победой, трансформируется в реальные гражданские практики. В текущих условиях, когда государство провозглашает патриотическое воспитание приоритетной задачей, но одновременно сталкивается с запросом молодёжи на аутентичность и деидеологизацию форм участия, диагностика реально действующих мотивационных структур выступает необходимым условием разработки эффективных управленческих решений. Лишь подобная диагностика даёт возможность минимизировать рассогласование между институционально заданными ожиданиями и теми субъективными смыслами, которые значимы для самих участников.

Методология и методы исследования (Methodology and Methods). Безусловно, тема молодежного волонтерства является одной из актуальных и широко представленных в научной периодике. Cпектр изучаемых аспектов позволяет объединить работы по тем направлениям, которые более всего интересуют исследователей. В этой связи, безусловно, важными являются работы, где обращается внимание на ценностные аспекты добровольческого труда, затрагиваются проблемы волонтерской мотивации (Меренков, 2022; Певная, 2022; Кисиленко, 2018). Исследования, подчеркивающие важность доровольчества в контексте развития социальных инноваций и общественного сектора, показывают его значимость для формирования солидарного общества (Васильковская, Пономарев и др., 2021). Актуален и институциональный ракурс исследований, позволяющий увидеть перспективы регулирования и развития волонтерской деятельности (Певная и др., 2023; Батанина, Лаврикова, 2014, Шаповалов, 2014), а также деятельностный подход к изучению волонтерства, поднимающий проблему эффективности организации волонтерского труда (Сушко 2017; Паршакова, 2015).

В предлагаемой статье рассматриваются вопросы, связанные с созданием и формированием ценностей посредством добровольческой деятельности, и в этой связи становятся важными исследования посвященные ценностному фундаменту волонтерской деятельности (Васильева, Чумаков, Чумакова, 2024; Шутенко, Шутенко, Локтева, 2024; Кисиленко, 2021), ценностно-смысловым факторам участия в волонтерской деятельности молодежи (Палкин, 2023), а также специфике ценностного выбора для волонтеров разных добровольческих направлений (Серова, 2023).

Не так многочисленны в научном дискурсе исследования, посвященные изучению особенностей деятельности и мотивации волонтеров патриотических направлений. Как правило, они направлены на исследование роли волонтерской деятельности в воспитании активной гражданской позиции (Матвеенко, Зиновьева, Иванова, 2022), в решении задач военно-патриотического воспитания молодежи (Юшков, 2023). Вопросы развития патриотического сознания молодежи и формирования патриотических волонтерских направлений деятельности становятся неотъемлемой частью исследований добровольчества в условиях специальной военной операции (Зинурова, Тузиков, 2024).

Изучение добровольческого направления, основной функцией которого становится сохранение исторической памяти, можно найти в статье Е. Н. Маловой (Малова, 2019), где презентуются результаты исследования, посвященные изучению личностных качеств волонтеров Победы, и автор приходит к выводу, определяющему приоритет личностной конструкции членов данного объединения (где отмечается весомый просоциальный фундамент) над теми социальными технологиями, которые могли бы влиять на формирования таких личностных качеств.

Таким образом, несмотря на весомый научный дискурс, посвященный вопросам и проблемам молодежного добровольчества, мы приходим к понимаю дефицита исследований, посвященных особенностям деятельности такого важного с позиции общественных функций объединения (имеющего на данный момент не просто инициативное основание, но и институциональную основу), как волонтеры Победы. Рассмотрение специфики портрета таких волонтеров и особенностей их мотивации позволят сформировать предложения по повышению эффективности их волонтерского труда и будут способствовать исключению риска формализации и имитации.

Для реализации цели статьи были использованы материалы мониторинга «Развитие регионального добровольчества», проведенного на территории Белгородской области в 2025 году (лето-осень). В количественном исследовании был использован метод массового опроса (формализованное онлайн анкетирование). Опрос был осуществлен по целевой выборке, ограниченной минимальной представленностью групп респондентов (участвующих в волонтерской деятельности) для районов области. В статье будет проанализирована подвыборка молодежи (14-36 лет), определившая в качестве своего волонтерского направления «Волонтеры Победы». В данную подвыборку вошло 1092 человека, из которых были представлены 190 мужчин, 902 женщины (что также указывает на «женское лицо направления», 764 представителя городской молодежи и 328 проживающих в сельской местности. В качестве ограничения исследования выступает целевой характер набора выборки (в исследовании приняли участие волонтеры победы, привлеченные специалистами управления молодежной политики региона), что может ограничивать круг участников доступными для формальных рекрутеров группами.

Научные результаты и дискуссия (Research results and Discussion). В рамках исследования, для понимания социального портрета волонтеров Победы, были определены их волонтерский статус, временная глубина вовлечённости, интенсивность участия и каналы рекрутирования.

Рисунок 1. Ответы респондентов на вопрос: «К какой группе Вы могли бы себя отнести?», %

Figure 1. Respondents' answers to the question:
“Which group would you classify yourself as?”, %

Так, групповая идентификация и организационная укоренённость
(Рисунок 1) показывает высокую степень неформальной (ситуативной) включённости (43,8%). Такое распределение в направлении патриотического волонтерства указывает на наличие широкого периферийного слоя, характерного для сетевых форм мобилизации. Оптимистичным является систематическое участие 22%, но их исключенность из формальных организационных структур подчеркивает сформированность значимого для патриотического сегмента феномена «автономного добровольчества», не редуцируемый к институциональному членству. Собственно членами организаций являются почти 35% (включая руководителей (4,3%)). Таким образом, ядро институционализированного патриотического добровольчества на данный момент достаточно велико, хотя, по-прежнему преобладают неаффилированные или слабо аффилированные формы участия.

Распределение волонтеров по опыту участия показывает, что в данном добровольческом направлении преобладает достаточно длительная форма участия – так, волонтеры, включенные в движении волонтеров Победы свыше 3 лет составляют более 50% (3-4 года 30,6%; опыт более 5 лет – 22,1%), в то время как «новички» (опыт участия менее двух лет) объединяют только 47,3% (наименьшая доля – волонтеры с опытом менее года (14,6%); группы 1-2 года 32,7%)). Обращает на себя внимание отсутствие резкого спада на интервале 3–4 года: это противоречит тезису о «выгорании» на ранних этапах в патриотической повестке. Можно сделать вывод о том, что патриотическое волонтёрство обладает высокой ретенционной способностью в среднесрочной перспективе.

По частоте участия для волонтеров победы характерна регулярность, но не сверхчастотность: так, 39,3% участвуют в мероприятиях патриотической направленности несколько раз в месяц (это наиболее частая категория), в то время как каждую неделю, только 23,1%. Суммарно 62,4% участвуют не реже нескольких раз в месяц – это высокий показатель для добровольчества в целом. Патриотические проекты, вероятно, имеют дискретный, событийно-календарный характер (памятные даты, акции), но при этом генерируют системную вовлечённость.

Доминирующий канал входа в деятельность для волонтеров Победы становится персональная рекрутация через уже вовлечённых членов направления (45,2%). Можно сказать, что это классический механизм «слабых связей» внутри сети, усиленный доверием. Есть и использование семейно-дружеской мотивации («друзья или близкие занимались, хотел быть рядом», 20,1%), что в сумме с предыдущим даёт 65,3% социально-сетевого рекрутирования. Самостоятельный поиск обозначили как главный лишь 16,4%, случайное информирование – 13,5%. Обязательное (недобровольное) участие минимально (4,9%), что исключает версию о формальном принуждении в патриотическом сегменте.

В современной социологии добровольчества ресурсные вложения рассматриваются не только как индикатор текущей активности, но и как механизм самоподкрепления участия. Чем большими ресурсами (физическими, эмоциональными, материальными, организационными) агент жертвует, тем выше его имплицитные издержки выхода из деятельности, что, в свою очередь, ведет к росту идентификации с группой, укреплению просоциальных установок и повышению субъективной значимости деятельности. Ниже представленные данные позволяют эмпирически верифицировать эту гипотезу на материале патриотического сегмента молодежного добровольчества (Рисунок 2).

Наибольшая доля респондентов указывает на значительные эмоциональные затраты (43,2%). В контексте патриотического добровольчества (работа с исторической памятью, помощь ветеранам, участие в мемориальных акциях) это означает, в-первую очередь, высокий уровень эмпатийного сопереживания, моральное напряжение при взаимодействии с травматическими нарративами, потребность в эмоциональной саморегуляции. Значения данного показателя позволяют с оптимизмом говорить о будущем развитии данного добровольческого направления, так как именно эмоциональные вложения формируют аффективную приверженность – наиболее прочный тип организационной лояльности по А. Хиршману. Агенты, вкладывающие эмоции, с меньшей вероятностью прекращают участие при появлении внешних альтернатив.

Вторая по значимости категория – это физические ресурсы (36,9%), что типично для событийно-ориентированного добровольчества (развозка гуманитарной помощи, благоустройство мемориалов, сопровождение парадов).

Рисунок 2. Ответы респондентов на вопрос: «Был ли у вас опыт, когда вы вкладывали большие ресурсы в волонтерскую деятельность?», множественный выбор, %

Figure 2. Respondents' answers to the question: “Have you ever invested a large amount
 of resources into volunteering?”, %

Материальные ресурсы (27,1%) и организационные ресурсы (24,7%) реже упоминаются волонтерами Победы, и отражают вклад в виде личных средств (покупка атрибутики, транспорт, питание) и управленческих усилий (координация других добровольцев, связь с партнерами). Организационные вложения особенно показательны: они требуют компетенций и времени, что обычно свойственно участникам со стажем более 3 лет. Следовательно, доля в 24,7% фиксирует ядро активистов, берущих на себя функции низового менеджмента.

Важный контр-показатель объединяет группу волонтеров, не имевших опыта серьезного ресурсного вложения (32,6%). Почти треть респондентов признает низкие ресурсные затраты. Сравнительный анализ позволяет утверждать: низкие ресурсные вложения коварьируют с периферийным, эпизодическим участием. Таким образом, можно сказать, что ресурсные вложения в патриотическое добровольчество выступают не просто сопутствующим условием, но самостоятельным фактором интенсификации участия, причем
эмоциональные затраты являются доминирующим механизмом формирования аффективной приверженности, тогда как материальные и организационные – маркерами перехода в институционализированное ядро. Низкий уровень ресурсных вложений системно ассоциирован с периферийным статусом и повышенным риском выбытия.

Оценивая волонтерскую компетентность, мы исходили из гипотезы исследования – причастность к созданию ценностей создает повышенную мотивацию и обеспечивает вовлеченность в волонтерскую деятельность на больший срок. Безусловно, создание ценностей невозможно без волонтерского опыта, но эти позиции могут и не иметь реверсивной связи – участие в создании ценностей предполагает опыт, но опыт не предполагает обязательного подключения к созданию ценностей. Понимание позиции «создание ценностей» может быть выражено и через глубокую интериоризацию социальных смыслов (внутренние альтруистические и гуманистические потребности), но деятельно это может быть презентовано, в том числе, через волонтерскую самостоятельность и инициативность, самоорганизацию в волонтерском труде.

В рамках нашего исследования мы видим, что относительную причастность к созданию ценностей имеет примерно половина волонтеров Победы, но непосредственно вовлечены в волонтерскую самоорганизацию и инициативу только 37,1%, остальные 63% находятся в зоне гетерономного, управляемого извне поведения
(Рисунок 3). Данное распределение свидетельствует о том, что патриотическое добровольчество в его текущей институциональной форме воспроизводит преимущественно исполнительскую модель гражданского действия, тогда как ценностно-автономная модель охватывает лишь немногим более трети участников. Участие в создании ценностей (что становится приоритетной задачей для всех воспитательных форм гражданского участия) не сводится к декларативной лояльности или интернализации патриотических нарративов. Операционализация данного конструкта через волонтёрскую самостоятельность и инициативность позволяет эмпирически фиксировать ту форму интериоризации, которая имеет поведенческие корреляты. Глубокая интериоризация социальных смыслов (альтруистических, гуманистических, патриотических) проявляется не в вербальном согласии, а в способности к автономному действию, принятию решений и организации других.

Второе значение для показателей данного вопроса – это волонтерские компетенции, выражающиеся в способности к управлению, самоорганизации, самостоятельности и инициативе. Все эти составляющие присутствуют у группы волонтеров Победы в количестве 15,7% (условно данная группа может быть названа волонтерами с высшим уровнем компетенций). Самоорганизация, самооценка и инициатива характерны для 21,4% (высокий уровень), еще 17,4% как минимум проявляют самостоятельность (средний уровень компетенций). Остальные могут быть объединены в группы с уровнем исполнительских компетенций (чтобы не обозначать этот уровень как низкий).

Рисунок 3. Ответы респондентов на вопрос: «Какова степень Вашей «волонтерской компетентности»?», %

Figure 3. Respondents’ answers to the question: “What is the level of your ‘volunteer competence’?”, %

Таким образом, волонтёрская компетентность в патриотическом сегменте представляет собой стратифицированное поле, где лишь элитная группа обладает полным спектром управленческих способностей, а большинство (63%) остаётся в зоне исполнительской зависимости. Это создаёт структурное напряжение: с одной стороны, так как данное направление добровольчества нуждается в инициативных агентах, производящих ценности; с другой, актуализируется проблема, связанная с тем, что институциональная среда не формирует устойчивых каналов перехода от исполнительского к продуктивному типу участия. Без целевых программ развития компетенций и делегирования автономии феномен «создания ценностей» останется уделом узкого активистского ядра, не транслируясь на массовый уровень.

Условиями формирования активного стремления заниматься добровольческой деятельностью являются мотивация и самоидентификация индивидов с той деятельностью, которой они занимаются. Идентификация себя с волонтерами позволяет увидеть, насколько осознанным является выбор человека, насколько он соотносит себя с тем образом, который сформирован в общественном мнении о волонтерах, и, косвенно, показывает его принятие этого образа (осознание важности, значимости, ценности). Волонтерская идентичность накладывает определенные обязательства, связанные с социальной ответственностью, с реализацией принятых моделей поведения и участия в волонтерском труде, определенном жизненном выборе и много другое. Именно поэтому, ответ на данный вопрос очерчивает потенциальную группу «истинных волонтеров», волонтерский региональный капитал, способный сохраниться на долгие годы.

Рисунок 4. Ответы респондентов на вопрос: «Как Вы считаете, можно ли Вас назвать волонтером (добровольцем)»?», %

Figure 4. Respondents’ answers to the question: “Do you think you can be called a volunteer?”, %

В этой связи можно разделить такую идентичность на однозначную (человек считает себя волонтером, у него нет сомнений и он готов вести себя как волонтер – это его осознанный выбор), частичную идентичность (человек понимает, что он выполняет определенные волонтерские функции, но у него нет стремления брать на себя ответственность и делать выбор в пользу соответствующего образа жизни и моделей поведения), частичную не идентичность (человек не хочет полностью отказаться от причастности к волонтерской деятельности, но понимает, что его образ не соответствует образу волонтера), однозначная не идентичность (человек исключает свою причастность к данной социальной группе, избегает быть включенным в нее на постоянной основе).

Относительно группы, в той или иной мере, отождествляющей себя с волонтерами, положительный ответ получен от 81,1% волонтеров Победы, и это высокий показатель легитимации роли, свидетельствующий о том, что патриотическое добровольчество воспринимается участниками как социально приемлемая и престижная практика. Однозначно уверены в том, что могут назвать себя волонтерами только 41%, именно эта группа, по мнению авторов, формирует волонтёрский региональный капитал – устойчивый, воспроизводимый ресурс, способный сохраняться на долгие годы и обеспечивать институциональную преемственность. Группа, осознающая скорее свою непричастность к данному «званию», составила почти 8%, но ее можно расширить за счет половины группы, затруднившейся со своей идентификацией, и тогда она увеличивается почти до 13-14%.

Волонтёрскую идентичность вряд ли можно рассматривать как нейтральную метку или продукт исключительно внешнего приписывания. Скорее, она выступает в качестве механизма, посредством которого на индивида налагаются ролевые обязательства. Этот механизм включает в себя: принятие социальной ответственности в качестве нормативного требования; воспроизводство институционализированных образцов поведения; фиксацию определённого жизненного выбора; формирование устойчивой поведенческой диспозиции, рассчитанной на длительную перспективу.

Из этого вытекает, что полная (однозначная) идентичность служит предиктором стабильности участия. Частичная же идентичность, напротив, увеличивает вероятность выхода из деятельности при изменении внешних условий, например, в случае утраты поддерживающего социального окружения или появления иных способов распределения временных ресурсов.

Особое внимание следует уделить группе респондентов, которые затруднились с самоопределением (10,8%). Определённая часть этих опрошенных, по всей видимости, может быть реклассифицирована в зону неидентичности. Данный факт свидетельствует о лабильности идентификационных процессов: при отсутствии рефлексивной работы и институциональной поддержки неопределённость с большей вероятностью эволюционирует в сторону непринятия роли, чем в сторону её присвоения. Соответственно, зона, которую можно обозначить как «частичная неидентичность» (ориентировочно 5-6%), представляет собой область повышенного риска. В этой области даже незначительные триггеры способны привести к прекращению волонтёрской деятельности.

Эмпирические данные подтверждают, что однозначная идентичность свойственна лишь для 41% опрошенных волонтеров, тогда как суммарный показатель позитивной идентичности достигает 81%. Это расхождение свидетельствует о диффузном, размытом характере ролевого принятия в сфере патриотического добровольчества. Большинство участников осознают свою вовлеченность в деятельность, однако не готовы принимать на себя полный спектр ролевых обязательств. Тем самым формируется структурная уязвимость: система опирается на широкую периферию с низкой ролевой нагрузкой, тогда как ядро «истинных волонтеров» остается сравнительно немногочисленным.

Переходя к вопросу о мотивации волонтеров Победы, следует отметить, что все выделенные ее формы пользуются у участников высокой востребованностью. Анализ статических показателей и рангов позволяет сгруппировать мотивационные акценты следующим образом: высокозначимые (выбор 90-100%), значимые (80-90%), достаточно важные (70-80%) и менее важные (ниже 70%). Первые три группы представлены в спектре мотивов волонтеров патриотической направленности примерно в равной степени (Таблица 1).

Таблица 1

Кластерный анализ мотивов участия в добровольческой деятельности волонтеров Победы, %

Table 1

Cluster analysis of motives for participation in volunteer activities of Victory Volunteers, %

Представленный эмпирический материал фиксирует два измерения мотивации: субъективную значимость (важность мотива для агента) и степень удовлетворённости (реализация данной потребности через волонтёрскую деятельность). Такой дизайн позволяет не только выявить иерархию побуждений, но и диагностировать мотивационный дефицит (зоны, где высокая значимость сочетается с низкой реализацией). Именно эти зоны представляют наибольший теоретический и практический интерес, поскольку именно в них формируется потенциал фрустрации, снижения вовлечённости и, в конечном счёте, выхода из деятельности волонтеров Победы.

Для целостного осмысления данных вводится кластерная модель мотивации, группирующая 22 мотивов по их смысловой природе и источнику регуляции (внешняя, интроецированная, идентифицированная, интегрированная регуляция в терминах теории самодетерминации).

На основе качественной группировки мотивов по их смысловому ядру выделяется пять мотивационных кластеров, различающихся по доле респондентов, считающих мотив важным, и по степени удовлетворённости его реализации. Так, ценностно-альтруистический кластер имеет максимальную значимость (94-99%), высокую реализуемость (60-74%), умеренный разрыв между потребностями и их реализацией в волонтерской деятельности (25-35 п.п.). Данный кластер является мотивационным ядром патриотического добровольчества. Ценности здесь не декларируются, а деятельностно реализуются, что подтверждается высокими показателями полной реализации. Именно данный кластер выступает основой долгосрочной вовлечённости и обеспечивает формирование регионального волонтёрского капитала (см. Таблицу 1).

Для социально-коммуникативного кластера характерны очень высокие показатели значимости (90-97%) при средних значениях реализованности
(52-65%). Разрыв между значимостью и фактическим удовлетворением потребностей находится в интервале 31-38 процентных пунктов. Социальная мотивация занимает второе место после ценностно-альтруистической. Внутри этого кластера обращает на себя внимание существенно более низкий уровень реализации потребности в «интересных людях» (52,3%) по сравнению с показателем «общения с друзьями» (64,5%). Полученное расхождение даёт основание полагать, что волонтёрская среда эффективно поддерживает горизонтальные связи внутри уже сложившихся дружеских групп, однако заметно хуже обеспечивает формирование новых значимых контактов.

Инструментально-развивающий кластер также отличается высокой значимостью входящих в него мотивов (81-95%) и их средней реализуемостью в деятельности волонтёров Победы (41-63%). Разрыв между значимостью и реализацией варьируется здесь от 32 до 40 п.п. Особого внимания заслуживает мотив «интересная работа». При важности 81,2% полностью реализуют его лишь 40,9% опрошенных. Соответственно, разрыв в 40,3 процентных пункта оказывается критическим для всей мотивационной матрицы. Это указывает на то, что в текущей институциональной форме волонтёрская деятельность данного направления нередко воспринимается участниками как рутинная и не соответствующая их ожиданиям относительно «интересной работы».

Статусно-репутационный кластер характеризуется значимостью мотивов в диапазоне 82-93%, низкой степенью реализованности потребностей (38-57%) и максимальными разрывами между этими двумя показателями (36–45 п.п.). Именно здесь фиксируется наиболее выраженный мотивационный дефицит. Карьерный рост (Δ = 45,3) и уважение окружающих
(Δ = 41,4) выступают в качестве «болевых точек»: волонтёры высоко оценивают значимость этих мотивов, но систематически не получают их удовлетворения. Такая ситуация создаёт латентный кризис, особенно заметный среди высококомпетентных участников (15,7% организаторов), для которых карьерная перспектива имеет критическое значение.

Внешне-прагматический кластер обладает собственной спецификой, которая проявляется в относительно более низкой (по сравнению с остальными кластерами) значимости мотивов (72-90%), их низкой реализованности (33-53%) и высоких разрывах (37-43 п.п.). Наиболее показателен здесь мотив «защита своих прав» (Δ = 42,6): волонтёры, рассматривающие добровольчество как инструмент решения личных проблем, сталкиваются с системной недореализацией данной стратегии. В то же время низкая значимость материальных привилегий (75,3% важности – самый низкий показатель среди всех мотивов) подтверждает, что патриотическое добровольчество не служит инструментом прямой материальной выгоды.

Зоны критического разрыва позволяет выделить три зоны мотивационного напряжения (Таблица 2). Зона критического дефицита (Δ>40) охватывает мотивы, связанные с публичным признанием, карьерной мобильностью и содержательной привлекательностью деятельности. Это не периферийные, а центральные ожидания значительной части волонтёров, особенно из продуктивного ядра (37,1% с инициативой и самоорганизацией). Их систематическая недореализация создаёт риск эрозии наиболее квалифицированного волонтерского сегмента в реализации направлений патриотического добровольчества. 

Таблица 2

Диагностика мотивационного дефицита для патриотических направлений волонтерства, %

Table 2

Diagnosis of motivational deficit for patriotic volunteering activities, %

Проведённый кластерный анализ позволяет сформулировать следующие выводы:

- мотивационная структура патриотического добровольчества полимотивирована и иерархична. Ядро составляют ценностно-альтруистические мотивы, но значительный вес имеют также социально-коммуникативные и инструментально-развивающие мотивы. Редукция мотивации исключительно к патриотическому долгу эмпирически несостоятельна.

- мотивационный дефицит локализован в зонах публичного признания и карьерной мобильности. Максимальные разрывы (Δ>40) фиксируются для карьерного роста, уважения окружающих и интересной работы – мотивов, относящихся к внешней и интроецированной регуляции. Это указывает на институциональную недостаточность механизмов символического и инструментального вознаграждения;

- высокая удовлетворённость альтруистических мотивов (Δ=25–35) компенсирует дефицит в других зонах, но не устраняет его. Устойчивость участия обеспечивается преимущественно за счёт внутренней мотивации, что создаёт уязвимость: при снижении альтруистического устремления (например, в условиях рутинизации деятельности) критический дефицит в статусно-карьерной сфере может привести к массовому оттоку;

- кластер внешне-прагматической мотивации (привилегии, доступ к информации, защита прав) демонстрирует одновременно и наименьшую значимость, и высокий дефицит реализации. Это позволяет заключить, что волонтёры не рассматривают добровольчество как инструмент прямой материальной выгоды, но, если такая выгода и ожидается, она почти никогда не реализуется.

Понимание проблемы мотивации для волонтеров Победы дополняет информация об их запросе на поощрение к организаторам волонтерской деятельности и мероприятий. В социологии добровольчества проблема поощрения традиционно рассматривается в дихотомии «внутреннее vs внешнее вознаграждение». Однако представленные данные требуют более тонкой аналитической оптики, так как речь идёт не о бинарном выборе между материальными и нематериальными стимулами, а об иерархии символических, инвестиционных и гедонистических форм признания. Поощрение в данном контексте выполняет не столько компенсаторную функцию (возмещение затрат), сколько статусно-маркирующую, оно публично фиксирует ценность волонтёрского труда и конвертирует его в иные формы капитала.

В исследовательской модели способы поощрения были распределены по трем типам: символико-событийное (доступ к эксклюзивным культурным и социальным практикам); инвестиционное (конвертация волонтёрского опыта в образовательные и карьерные дивиденды); утилитарно-бытовое (льготы, привилегии, материальная компенсация).

Анализ распределения ответов волонтеров Победы позволяет выделить три качественно различных уровня востребованности форм поощрения. Первый уровень (более 75% важности), где наиболее востребованными оказываются формы поощрения, связанные с эксклюзивным доступом к культурным благам и социально значимым персонам. Волонтёры стремятся не к материальной компенсации, а к символическому включению в пространства, обычно недоступные для широкой публики (встречи с известными деятелями (76,8%) можно считать запросом на социальное признание через соприсутствие с носителями высокого статуса; приглашения в музеи и на выставки (77,9%) – запрос на культурную легитимацию волонтёрской деятельности). Таким образом, можно сказать, что на верхнем уровне иерархии находится не утилитарная выгода, а символический капитал участия, доступ к полям культуры и власти, который подтверждает социальную значимость волонтёрского труда.

Рисунок 4. Ответы респондентов на вопрос: «Как Вы считаете, какие способы поощрения важны для таких волонтеров, как Вы?», %

Figure 4. Respondents' answers to the question: “What types of rewards do you think are important for volunteers like you?”, %