Введение (Introduction). Актуальность научной рефлексии матримониальных стратегий в контексте жизненного планирования региональной молодежи детерминирована комплексом взаимопересекающихся социально-экономических, социокультурных и демографических трендов, обретающих в условиях современной России выраженную пространственно-стратификационную специфику. Во-первых, в условиях перманентной социальной трансформации и роста неопределенности жизненных траекторий институт брака претерпевает фундаментальную перестройку. На смену нормативным, ригидным сценариям приходят индивидуализированные, рефлексивные матримониальные проекты, становящиеся ключевым элементом конструирования персональной биографии. Изучение данных проектов в когорте молодежи позволяет выявить нарождающиеся модели семейности и ценностные сдвиги, определяющие долгосрочную демографическую динамику и репродуктивный потенциал общества. Во-вторых, в научном дискурсе сохраняется дисбаланс: при обширной изученности либо макро-демографических процессов, либо частных аспектов семейных отношений, недостаточно работ, комплексно связывающих матримониальные стратегии с более широкой системой жизненных планов (образовательных, профессиональных, миграционных, общественных) на микроуровне. Заполнение данной лакуны представляет значительный теоретический интерес для социологии семьи и социологии молодежи.

Проблемное поле исследования конституируется вокруг противоречия между возрастающей нормативной сложностью и рефлексивностью жизненного (включая матримониальное) планирования в сознании современной молодежи и структурными (экономическими, инфраструктурными, нормативными) ограничениями, объективно сужающими спектр доступных стратегических альтернатив и потенциал их реализации. Теоретико-методологический аспект проблемы связан с концептуализацией «матримониальной стратегии» в условиях дестандартизации жизненных путей. Требуется операционализация данного понятия как динамической системы ориентиров, предпочтений и практик, находящейся в сложной связи с другими доменами планирования (карьера, самореализация, самосохранение, миграция и т.д.). Таким образом, центральной исследовательской проблемой является раскрытие механизмов формирования и реализации матримониальных стратегий региональной молодежи как результата сложного взаимодействия структурной обусловленности в процессе долгосрочного жизненного планирования. Решение данной проблемы позволит не только углубить теоретические представления о трансформации частной жизни в современном обществе, но и сформулировать адресные рекомендации для социальной и молодежной политики на региональном уровне.

Методология и методы исследования (Methodology and Methods). Тема изучения матримониальных стратегий молодежи, под которыми мы понимаем формируемый у молодежи и реализуемый в определенных условиях комплекс матримониальных установок и мотивов, ценностных диспозиций, моделей поведения, жизненного планирования и выборов, связанных с матримониальными отношениями, широко представлена в пространстве научного дискурса и исследовательской повестки.

Как правило, научные публикации посвящены ценностным диспозициям, установкам и мотивам матримониального поведения молодежи: методологическую основу для национальной идеи представляют исследования по изучению семейных ценностей молодежи (Вержибок, 2018) и брачно-семейных установок (Ростовская, Шабунова, Калачикова, 2023; Семенцова, 2022).

Важным в контексте демографического прогноза, являются исследования и анализ репродуктивных установок молодежи, которые мы находим в работах Т. К. Ростовской (Ростовская, Князькова, 2021), Л. А. Поповой (Попова, 2022), коллектива Ю. Р. Вишневского (Вишневский, Дидковская, Зырянова, 2024).

Матримониальные стратегии оказывают влияние на все жизненные сферы (и в целом на социальное здоровье) и одновременно могут трансформироваться под влиянием жизненных планов (например, в сфере образования, относительно миграционных стратегий). Такие связи также отражены в научном дискурсе (Сигарева, Сивоплясова, Муртузалиева, 2018; Поленова, Лазуренко, Подпоринова, Королева, 2023).

Особенно значимыми, по-нашему мнению, является системное изучение матримониальных стратегий групп молодежи, относящихся к группам социальной уязвимости, имеющих повышенные риски, связанные с экономическими возможностями, трудностями адаптации к новым ролям и параллельными интенсивными процессами обучения, профессионализации, решения трудной ситуации (болезнь, инвалидность и т.д.) – с этой позиции представлен анализ стратегий благополучия студенческих семей в работах авторского коллектива под руководством Т. К. Ростовской, где проблемы студенческих семей рассмотрены с точки зрения влияния сложной конфигурации внутренних и внешних факторов, создающих потенциалы и риски приобретения такими семьями показателей благополучия (Ростовская, Васильева, 2023). Ученые и в других работах поднимают проблему благополучия молодых семей как результата успешных (эффективных) матримониальных стратегий (Ростовская, Безвербная, 2022).

С позиции региона, специфики региональной ситуации, задач региональной политики, интересны работы, показывающие статику и динамику показателей матримониальных стратегий молодежи – анализ проблемных компонентов может быть использован в последствии органами управления на разных уровнях (Благорожева, 2022).

Наличие широкого научного дискурса не снижает важности задачи мониторинга показателей элементов матримониальных стратегий для региональной политики, фиксации рисков и потенциалов в вопросе достижения показателей регионального развития в свете национальных идей и проектов. И в этой связи актуальным представляется связь тех или иных аспектов матримониальных стратегий с другими жизненными выборами молодежи, создание полного социального портрета типов молодежи, разделенных по матримониальным диспозициям.

Для реализации цели статьи были использованы материалы мониторинга социальных стратегий молодежи, который Международный центр социологических исследований Белгородского государственного национального исследовательского университета осуществляет с 2018 года. В статье показаны результаты волны мониторинга, проведенной в ноябре 2023 года. Респондентами онлайн опроса стала региональная молодежь Белгородской области в количестве 5881 человека, выборка квотная по отношению к полу, возрасту, типу поселения и территории проживания респондентов (районы Белгородской области). Дополнительным квотным признаком в исследовании выступали группы молодежи (учащаяся, студенческая и работающая) (Таблица 1).

Показателями исследовательской модели выступили экономическая, политическая, карьерная, матримониальная, образовательная, общественная, духовно-нравственная, миграционная, досуговая, самосохранительная, самореализационная и коммуникативная стратегии. Жизненные планы для каждой стратегии установлены исходя из ключевых жизненных ориентиров молодежи (определенных изначально методами молодежных фокус-групп, экспертных консультаций в 2018 году (с последующей коррекцией), а также с учетом диагностических задач, предложенных органами управления региональной молодежной политикой (с учетом интересов региона)). Вопросы, касающиеся жизненного планирования, были даны в табличной форме, с обязательной оценкой каждого выбора по шкале «обязательно», «желательно», «не обязательно». Инструкция к вопросу звучала следующим образом: «Насколько важно для вас в будущем предпринять следующие шаги, где «обязательно» значит, что Вы не будете считать себя состоявшимся в жизни без выполнения этого условия (если Вы уже реализовали какие-то из предложенных вариантов, отметьте их как обязательные)».

Результаты предыдущих исследований были отражены в публикациях коллектива (Шаповалова, 2025; Шаповалова, Заводян, 2024; Кисиленко, Шаповалова, 2023; Шаповалова, 2023; Шаповалова, 2021).

Научные результаты и дискуссия (Research Results and Discussion). Основой исследовательской модели изучения матримониальных стратегий региональной молодежи стало выделение групп с разными типами матримониальных диспозиций:

- традиционный тип, отличающийся приверженностью традиционным семейным ценностям, традиционной семье и распределению ролей среди мужчины и женщины (к нему относятся абсолютное большинство региональной молодежи, 54,5%);

- либеральный тип, показывающий определенные свободы в выборе матримониальных стратегий, вольное восприятие семьи, приверженность к альтернативном матримониальным идеологиям (также представляет значительное количество мнений среди молодых людей, 33,6%);

- эгоцентричный тип, для которого семья не является приоритетной ценностью, гораздо более значима ценность самореализации (8,1%);

- неформальный тип, отрицающий институт семьи и брака, не считающий семью в ее традиционном понимании значимой ценностью (3,8%) (Шаповалова, Благорожева, 2025).

Рассматривая типичные «стратегические черты» для каждого матримониального типа (типа молодежи с разными матримониальными диспозициями (далее, для простоты мы будем говорить о типах, выделенных на основе это градации)), были установлены их связи с жизненным выбором в матримониальных стратегиях, а также фиксирование влияния альтернативных стратегий на жизненный выбор молодежи разных типов (Рисунки 1, 2).

Данные исследования показывают разрыв матримониальных планов, относительно брачных намерений для разных типов молодежи, что свидетельствует о возникновении радикальной ценностной дивергенции по императиву брака. Показатель обязательности вступления в брак демонстрирует максимальный разрыв между типами: от абсолютного доминирования у традиционного типа (71,1%) до маргинальной значимости у неформального (25,2%) и эгоцентричного (27,5%) типов. Это свидетельствует о том, что брак для «традиционалиста» является краеугольным камнем легитимной взрослости и социальной состоятельности – без него жизненная биография воспринимается как неполноценная. Для либерального типа (46,1%) брак – важная, но не безальтернативная опция в палитре жизненных выборов. Для эгоцентричного и неформального типов брак девальвирован как социальный институт и не входит в число обязательных условий самореализации, что подтверждает их базовые диспозиции.

Анализ репродуктивных планов молодежи разных типов показал возникновение ценностной полярности: детоцентризм как атрибут традиционной модели против факультативности родительства в альтернативных моделях. Установка на обязательность наличия хотя бы одного ребенка повторяет, хотя и в менее резкой форме, логику брачного императива: 58,9% у традиционного типа против ~20% у эгоцентричного и неформального. Однако запрос на многодетность (2 и более детей) оказывается маргинальным для всех групп, включая традиционную (36,8% – два ребенка, 17,4% – три). Это указывает на глубокую трансформацию репродуктивных установок даже в консервативной среде: нормативным минимумом становится один ребенок, в то время как модель многодетной семьи утрачивает характер массового императива, сохраняясь как ценность для меньшинства. Примечательно, что либеральный тип демонстрирует некоторый рост доли на третьего ребенка (18,4%) относительно второго (24,7%), что может отражать не нормативное давление, а установку на осознанное расширение семьи как один из возможных сценариев счастливой жизни.

Показатели, связанные с заботой о престарелых родителях, обнаруживают относительно высокий и консолидированный уровень императивности (от 31,3% до 44,2%). Это свидетельствует о сохранении моральной нормы межпоколенческой ответственности, которая переживает кризис института многодетности. Однако план совместного проживания с собственными детьми в старости оказывается крайне низким по показателям для всех типов (максимум 18,5% у либерального). Это выявляет фундаментальный парадокс: установка на получение помощи от детей (пассивная солидарность) слаба, в то время как установка на оказание помощи родителям (активная солидарность) остается значимой. Это может интерпретироваться как распад традиционной циклической модели взаимных обязательств и переход к асимметричной модели, где поколение детей берет на себя ответственность за родителей, но не рассчитывает на аналогичную поддержку от своих детей, проецируя на старость модели автономности или институционального ухода.

Стоит отметить положительные моменты, на которые указывают полученные данные. Во-первых, это сохранение сильного брачного и детского императива у традиционного типа (самого многочисленного по представленности в региональном сообществе молодежи) является ключевым демографическим ресурсом региона, создавая базу для стабилизации рождаемости на уровне простого воспроизводства (1-2 ребенка) при условии реализации их планов. Во-вторых, умеренная, но значимая установка на брак и одного ребенка у либерального типа (в совокупности это 33,6% молодежи) указывает на потенциал эволюции семейных моделей, а не их полное отклонение. Этот тип может стать агентом распространения более эгалитарных, рефлексивных форм родительства. В-третьих, высокий императив заботы о престарелых родителях у всех типов представляет собой сохраняющийся социальный капитал семейной солидарности, который может быть опорой для политики в области долгосрочного ухода, снижая нагрузку на государственные институты.

Вместе с тем, нельзя обойти вниманием выявленные проблемы и риски, которые связаны, прежде всего, с явно обозначившимся демографическим разломом и конфликтом нормативностей: резкий разрыв в установках между большинством (традиционный тип) и совокупным меньшинством (либеральный, эгоцентричный, неформальный – 45,5%) создает две параллельные реальности с разными демографическими перспективами. Это чревато не только количественным дефицитом рождений, но и ценностным конфликтом вокруг понятия «нормальной семьи», что может усиливать социальную поляризацию.

Также стоит поднять вопрос кризиса воспроизводства многодетности как культурной нормы: маргинализация императива многодетности даже в традиционной среде (для традиционного типа молодежи) свидетельствует о глубокой эрозии большой семьи как массового идеала. Это закрепляет модель малодетности (1-2 ребенка) как новую социальную норму, что в долгосрочной региональной и национальной перспективе недостаточно для демографического баланса.

В качестве риска стоит обозначить и диссонанс в межпоколенческом контракте: противоречие между готовностью ухаживать за родителями и нежеланием жить с детьми в старости указывает на распад межпоколенческого «социального договора», основанного на принципе прямой и симметричной реципрокности. Это ведет к индивидуализации жизненных рисков в старости и росту запроса на государственные и рыночные сервисы, к которым регион может быть не готов.

Существует и риск реализации «худшего сценария» для эгоцентричного и неформального типов молодежи. Низкие брачно-репродуктивные императивы в сочетании с высоким миграционным потенциалом и пессимизмом в оценке возможностей у этих групп создают вероятность формирования значительной доли бездетных, не имеющих прочных семейных связей индивидов. Это повышает риски социальной аномии, одиночества в старости и роста нагрузки на системы социальной защиты. И данное предположение подтверждается превалирующим числом приверженцев среди данных типов альтернативных форм матримониальных стратегий, к которым мы относим, прежде всего, отказ от брака и рождения детей (Рисунок 2). Так, в сравнении с традиционным типом, более 1/3 неформального типа ориентированы на безбрачие, чайлдфри, феминистической позиции, 20,4% поддерживают полиаморию. Эгоцентричный тип показывает существенно меньшую приверженность альтернативным формам, но эти показатели значительно выше, чем у либерального и, тем более, традиционного типа матримониальных диспозиций.

Анализ императивности базовых семейных сценариев раскрывает не просто вариативность предпочтений, а существование конкурирующих проектов жизненной биографии, по-разному определяющих саму суть «состоявшейся жизни». Для традиционного типа состоявшаяся жизнь – это институционально завершенная биография (брак, дети, долг перед родителями). Для либерального типа – это биография осознанного выбора, где семейные роли – одна из значимых, но не тотальных опций. Для эгоцентричного типа – это биография самоактуализации, где семейные императивы являются факультативными. Для неформального типа – это, возможно, биография отвержения институциональных сценариев как таковых.

В связи с этим, регион сталкивается с необходимостью переосмысления семейной политики. Она не может более опираться на единую, подразумеваемую модель семьи. Требуется дифференцированный подход: поддержка традиционной модели в ее современной малодетной версии; создание условий для реализации отложенных и рефлексивных родительских стратегий либерального типа; разработка мер по предотвращению социальной эксклюзии и будущей уязвимости тех, кто сознательно выбирает безбрачие и бездетность (эгоцентричный, неформальный типы), через развитие институтов, не связанных с семьей (сообщества по интересам, системы накопления на старость, кооперативное жилье). Игнорирование этого ценностного плюрализма ведет к тому, что социальная политика будет работать лишь для одной части молодежи, оставляя другую на периферии, что в стратегической перспективе подрывает и демографическую, и социальную устойчивость региона.

Продолжая рассматривать портрет матримониальных типов, можно увидеть различия в их жизненном планировании и в отношении экономических стратегий (Таблица 2). Независимо от матримониальной диспозиции, в иерархии экономических планов доминируют универсальные для всей когорты цели: покупка квартиры (максимум у либерального типа – 70%, минимум у неформального – 56,6%), отказ от материальной помощи родителей (пик у эгоцентричного типа – 67,9%), помощь родителям (максимум у традиционного типа – 77,9%) и формирование финансовых накоплений. Это свидетельствует о глубокой интериоризации неолиберальных установок на личную финансовую автономию и обретение жилищной самостоятельности как обязательного условия взросления, что может рассматриваться как общий структурный императив для современной региональной молодежи. Однако интенсивность приверженности этим целям варьируется, указывая на модуляцию базовых установок ценностными фильтрами.

Респонденты с традиционной диспозицией демонстрируют наиболее выраженную ориентацию на межпоколенческую солидарность (помощь родителям – 77,9%, лидерство среди типов). При этом для них характерен относительно более высокий приоритет покупки автомобиля (59,7%) как атрибута «нормативной» семейной жизни и сравнительно более низкие показатели по установкам, связанным с инвестиционной и бизнес-активностью (открытие инвестиционного счета – 35%, открытие бизнеса – 31,3%). Данный профиль отражает экономическую стратегию, ориентированную не на максимизацию доходов и радикальное изменение статуса, а на стабильность, выполнение социально одобряемых обязательств и воспроизводство устоявшихся моделей потребления. Высокий показатель планирования «высокого заработка» (63,2%), однако, указывает на адаптацию традиционных ценностей к современным экономическим требованиям.

Либеральный тип выступает как авангард финансовой рациональности и активного достиженчества: данная группа последовательно лидирует или занимает высокие позиции по большинству показателей, связанных с индивидуальной финансовой агентностью, инвестициями и карьерой. Этот профиль соответствует идеальному типу рефлексивного, прагматичного актора, который, сохраняя приверженность базовым целям (квартира, автономия от родителей), делает акцент на инструментах капитализации доходов и создании личной финансовой «подушки безопасности». Экономическое планирование здесь выступает ключевой сферой самореализации, относительно независимой от семейных обязательств в их традиционном понимании.

Эгоцентричный тип показывает парадоксальное сочетание автономии и инструментальности. Группа, декларирующая приоритет самореализации над семьей, показывает максимальный уровень стремления к независимости от родительской поддержки (67,9%) и высокие значения по показателям финансовой дисциплины («накопления» – 73,1%, лидерство среди типов). При этом наблюдается снижение значимости «помощи родителям» (71,6% – минимальный показатель после неформального типа) и покупки автомобиля (48,5% – минимум). Экономическая стратегия данного типа может быть интерпретирована как гипертрофированно-индивидуалистическая: финансовые ресурсы и планирование направлены в первую очередь на обеспечение личной свободы и комфорта (квартира, накопления), тогда как символы статуса (автомобиль) и солидарные обязательства отходят на второй план. Высокие карьерные амбиции (высокий заработок – 68,7%) служат инструментом этой автономии.

Неформальный тип скорее склонен к стратегии депривации и альтернативной социальности. Наиболее маргинальная по численности группа демонстрирует системное снижение показателей по всем базовым социально-одобряемым экономическим целям: покупка квартиры (56,6%), помощь родителям (53,1%), покупка автомобиля (45,6%), высокий заработок (59,7%). При этом относительно высоки доли планов, связанных с пассивным доходом и альтернативными формами распределения средств (открытие депозита – 41,6%, инвестиции – 39,4%, выход на пенсию с отказом от работы – 35%). Данный профиль может свидетельствовать либо о скрытом неблагополучии и вынужденной адаптации к ограниченным ресурсам (отсюда слабая вера в возможность достижения крупных целей), либо о сознательном конструировании альтернативной жизненной модели, минимизирующей вовлеченность в институты труда и потребления в их традиционных формах. Низкий показатель благотворительности (30,5%) коррелирует с общим отчуждением от моделей просоциального поведения.

Проведенный анализ подтверждает тезис о том, что матримониальные диспозиции выступают не изолированным ценностным комплексом, а системообразующим фильтром, опосредующим выработку конкретных экономических стратегий жизненного планирования. Обнаруженные паттерны свидетельствуют о формировании в молодежной среде региона различных моделей адаптации к условиям неопределенности, варьирующихся от стратегий солидарного консерватизма и рефлексивного прагматизма до гипер-индивидуализма и альтернативного отчуждения. Последующие исследования должны быть направлены на качественный анализ механизмов принятия решений внутри каждого типа и изучение факторов, способствующих или препятствующих реализации обозначенных планов в конкретных региональных контекстах.

Сопоставительный анализ в политических стратегиях позволяет выявить конфигурацию политических идентичностей и практик, ассоциированных с различными ценностными комплексами в приватной сфере. Важно отметить, что общий уровень вовлеченности в политические планы значительно уступает показателям в экономической сфере, что коррелирует с общемировым трендом деполитизации частной жизни молодежи, однако внутренняя дифференциация между типами сохраняет высокую аналитическую ценность.

Наиболее значимым выводом является повсеместно низкий уровень включенности в проактивные политические планы (от 12,2% до 33,2% в зависимости от позиции). Даже базовый план «участия в выборах, референдумах» не преодолевает порог в 34%, что свидетельствует о глубокой институциональной аномии или восприятии политики как периферийной, слабо контролируемой сферы жизненного проекта. Политика не конституируется как поле самореализации для большинства, независимо от семейных установок. Единственным относительным «лидером» является формальное электоральное участие, что может интерпретироваться либо как рудимент гражданского долга, либо как реакция на внешнее нормативное давление.

Либеральный и неформальный типы выступают как носители политической агентности (относительно других групп). Наблюдается устойчивая закономерность: по абсолютному большинству показателей либеральный и неформальный типы демонстрируют сходные и наиболее высокие уровни потенциальной политической активности. Это проявляется в готовности к партийной работе (21,2% и 22,1%), в участии в протестных движениях (22,2% и 23,9%), в желании баллотироваться на различные должности (22,1% и 19,9%). Данное сходство, при радикальном различии в матримониальных установках, указывает на общий для этих групп критический дистанцирующий рефлекс по отношению к институциональным нормам в широком смысле. Если либеральный тип переносит принципы выбора и рефлексии из приватной сферы в публичную, то неформальный тип демонстрирует тотальную установку на неподчинение любым предзаданным структурам – как семейным, так и политическим. Их политические планы можно охарактеризовать как потенциально протестные или альтернативно-мобилизационные.

Традиционный тип скорее показывает пассивную лояльность и ритуальное участие, можно наблюдать наиболее низкий интерес к нетрадиционным и протестным формам политики при относительно более высокой ориентации на ритуально-санкционированные формы, такие как участие в выборах (31,6%) и электоральных кампаниях в поддержку лидеров (21,9%). Этот профиль соответствует модели пассивно-лоялистской гражданственности, где политическое участие ограничивается выполнением минимальных ожиданий системы и поддержкой статус-кво, что является логичным продолжением консервативной, стабилизационной установки в приватной жизни. Активная политическая самореализация (баллотирование) не входит в ядро жизненного проекта.

Эгоцентричный тип последовательно демонстрирует наиболее низкие показатели по всем без исключения пунктам политических планов (от участия в выборах – 22,9%, до баллотирования – 14,3%). Это является прямым следствием декларируемой ценностной иерархии: сфера самореализации и построения личного благополучия полностью поглощает ресурсы и внимание, не оставляя пространства для проектов, связанных с коллективным действием или общественными интересами. Политика воспринимается как наименее релевантное и продуктивное поле для вложения усилий с точки зрения утилитарного индивидуализма. Данный тип представляет собой идеального агента политической апатии, порожденной гипертрофией приватных целей.

Таким образом, политические стратегии жизненного планирования региональной молодежи демонстрируют не прямую, а опосредованную корреляцию матримониальными диспозициями. Связь проявляется не в специфике политических предпочтений, а в базовой модели отношений индивида с институциональным порядком в целом. Традиционализм в семье коррелирует с пассивным принятием политического статус-кво, либерализм в частной жизни – с установкой на рефлексивный и мобилизационный активизм в публичной сфере, эгоцентризм – с политическим абсентеизмом, а тотальное отрицание семьи – с диффузным протестным потенциалом. Таким образом, матримониальная диспозиция выступает надежным предиктором не конкретных политических взглядов, а степени и модуса включенности/исключенности индивида из публичного пространства.

Представленные данные общественных стратегий завершают триаду ключевых жизненных доменов (экономика, политика, общественная активность) и позволяют выявить особенности конфигурации просоциального поведения в зависимости от базовых семейных установок. Анализ демонстрирует, что сфера гражданского участия, в отличие от политической, обладает более выраженным нормативным притяжением, однако его интенсивность и формы существенно опосредованы ценностными матрицами, связанными с приватным жизнеустройством (Таблица 3). Наблюдается ограниченный, но значимый потенциал базовой просоциальности. Уровни планирования общественной активности, хотя и невысоки в абсолютном выражении (от 20,2% до 35,8%), систематически превышают показатели политических стратегий (за исключением формального электорального участия). Это указывает на то, что гражданское участие воспринимается как более доступное, конкретное и этически бесспорное поле для реализации социальной ответственности, в отличие от политики, ассоциирующейся с конфликтом и институциональной сложностью. Наиболее востребованными формами являются волонтерство и благотворительность – прямые, эмоционально понятные и ситуативные акты помощи, не требующие долгосрочных институциональных обязательств.

Либеральный тип выступает как интегративный центр гражданской активности. Данная группа последовательно, хотя и не радикально, лидирует по большинству показателей, демонстрируя наиболее сбалансированный профиль участия: волонтерство (35,8%), членство в НКО (26,4%), социальное предпринимательство (28,6%), инициирование социальных проектов (30,1%). Этот паттерн согласуется с ранее выявленной моделью рефлексивного и прагматичного агентства. Общественная сфера выступает для либерального типа как пространство конструктивной самореализации, проверки компетенций и расширения социального капитала, что является логичным продолжением установки на осознанный выбор и ответственность во всех сферах жизни.

Традиционный тип скорее склонен к солидарности в ближнем кругу, нежели к институционализированной ответственности. Группа демонстрирует умеренный, но устойчивый уровень планов, связанных с прямыми актами помощи (волонтерство – 34,4%, благотворительность – 35%). Однако показатели, требующие формальной институционализации и проектного мышления (основание НКО, социальное предпринимательство, реализация социальных проектов), заметно ниже (21,9%-27%). Это подтверждает гипотезу о том, что просоциальность традиционного типа носит локальный, патерналистский и дисперсный характер, фокусируясь на помощи конкретным «ближним» или решению очевидных, близких проблем, а не на системном изменении социальной среды через институты гражданского общества.

Эгоцентричный тип, как и в политической сфере, показывает наиболее низкие значения по всем пунктам (от 20,2% до 27,3%). Это окончательно закрепляет портрет радикального приватного индивидуалиста, чьи ресурсы (временные, когнитивные, эмоциональные) полностью мобилизованы на проекты личного и карьерного роста. Общественное благо не входит в систему приоритетов, а просоциальные действия, если и планируются, носят, вероятно, либо инструментальный характер (для резюме), либо рудиментарный, обусловленный ситуативным эмоциональным откликом. Это создает риски атомизации и ослабления горизонтальных социальных связей.

Неформальный тип представляют особый интерес: его показатели жизненного планирования в рамках общественных стратегий систематически выше, чем у эгоцентричного типа, но ниже, чем у традиционного и либерального, за исключением пункта «основать/стать членом общественной организации» (25,2%), где они близки к либеральному типу. Эта амбивалентность (относительно высокая готовность к членству в НКО при низком интересе к волонтерству и благотворительности) может свидетельствовать о поиске альтернативных, неиерархических сообществ и идентичностей, замещающих отвергаемые традиционные институты (семья, государство). Общественная организация для них может быть не инструментом помощи, а формой аффилиации, субкультурной принадлежности или способом выражения специфических, часто маргинальных интересов.

Общественные стратегии жизненного планирования региональной молодежи демонстрируют выраженную градацию, напрямую коррелирующую с широтой социальной идентичности и пониманием ответственности, заложенными в матримониальных диспозициях. Традиционный тип проецирует модель семейной солидарности на общество в форме патерналистской помощи. Либеральный тип осуществляет рефлексивный перенос приватных ценностей выбора и агентства в сферу гражданского участия, видя в нем поле для проектной самореализации. Эгоцентричный тип концентрирует всю ответственность на себе, исключая общество из горизонта планирования. Неформальный тип ищет в гражданских структурах альтернативные формы аффилиации, компенсирующие отвержение основных социальных институтов.

Представленные данные о миграционных стратегиях позволяют исследовать критически важный для регионов аспект жизненного планирования, непосредственно связанный с вопросами человеческого капитала, демографического баланса и социально-экономической динамики. Миграционные намерения, рассматриваемые в континууме от внутрирегиональной мобильности до эмиграции, выступают индикатором не только оценки локальных возможностей, но и глубинных ценностных ориентаций, связанных с привязанностью к месту, готовностью к риску и горизонтом планирования. Анализ выявляет четкую иерархию миграционной готовности, тесно коррелирующую с типом матримониальной диспозиции (Таблица 5).

Данные демонстрируют строгую последовательность: по всем четырем видам миграционных планов неформальный тип показывает максимальные значения, за ним с небольшим отрывом следует либеральный тип, далее – эгоцентричный тип, и замыкает ряд традиционный тип с минимальными показателями. Эта иерархия отражает обратную зависимость между силой привязанности к локальным/национальным институциональным и ценностным структурам и готовностью к пространственной мобильности. Чем слабее связь с базовым социальным институтом (семьей), тем слабее «якорь», удерживающий индивида в данном географическом и социальном контексте.

Неформальный тип выступает как носитель тотальной миграционной готовности. Данная группа демонстрирует абсолютный максимум по всем направлениям, причем разрыв с традиционным типом по ключевым показателям драматичен: готовность уехать в страны Запада выше в 2,6 раза (25,7% против 9,9%), в страны Востока – в 2,3 раза (26,1% против 11,5%). Это подтверждает гипотезу о данном типе как о носителе генерализованной установки на отчуждение и внешнюю жизненную стратегию. Отвергая базовые институты (семья, брак), они аналогичным образом относятся и к более широким социальным системам – локальному сообществу и национальному государству. Миграция для них – не инструмент улучшения жизни, а форма экзистенциального бегства или поиска альтернативной социальной среды, где их маргинальная идентичность будет более легитимна.

Либеральный тип воспринимает мобильность как рациональную опцию и ресурс развития. Для данной группы характерны высокие, но не максимальные, показатели мобильности, особенно внутри страны (переезд в другой регион РФ – 27,6%). Это соответствует модели рефлексивного и прагматичного актора, рассматривающего пространственную мобильность как один из ключевых ресурсов для оптимизации жизненных шансов – карьерных, образовательных, возможно, матримониальных. Готовность к эмиграции (20,9% на Запад) здесь – не жест отчаяния, а расчетливая оценка сравнительных преимуществ разных юрисдикций в контексте личного жизненного проекта. Их мобильность носит избирательный и целерациональный характер.

Традиционный тип воспринимает локальную укорененность как основу стабильности. Данная группа последовательно демонстрирует наиболее низкий потенциал любой мобильности. Это является прямым следствием ценностного комплекса, центрированного на воспроизводстве семейных моделей, опоре на близкие сети родственной поддержки и приверженности известному, предсказуемому социальному порядку. Пространственная мобильность воспринимается как угроза этой хрупкой экосистеме стабильности. Низкие показатели эмиграционных настроений (менее 12%) особенно значимы, поскольку указывают на сохранение лояльности национально-государственному пространству как естественной среде для реализации традиционного жизненного проекта. Их укорененность – ключевой антимиграционный ресурс региона.

Эгоцентричный тип скорее готов к ситуативной и инструментальной мобильности. Занимая предпоследнее место по миграционной готовности, данная группа, однако, по ряду показателей (внутрирегиональная мобильность – 26,3%, переезд по РФ – 22,1%) существенно опережает традиционный тип. Это указывает на то, что мобильность для эгоцентричного типа возможна, но лишь постольку, поскольку она служит цели личной самореализации и карьерного роста. Их решение о переезде будет строго утилитарным, лишенным как эмоциональной привязанности к месту (в отличие от традиционного типа), так и ценностного поиска новой социальной среды (в отличие от неформального типа). Они – потенциальные «экономические мигранты» в чистом виде.

Таким образом, миграционные стратегии региональной молодежи образуют системную проекцию их матримониальных диспозиций на макропространственный уровень. Готовность к миграции выступает функцией от степени укорененности индивида в локальную институциональную и ценностную ткань, фундаментом которой является семья. Традиционный тип, чья идентичность построена вокруг семьи и места, демонстрирует минимальную мобильность, выступая стабилизатором. Либеральный тип, для которого семья – результат выбора, а не данность, рассматривает пространство как арену для оптимизации жизненных шансов. Эгоцентричный тип готов к мобильности как к инструменту личного успеха. Неформальный тип, отрицающий семью, проецирует это отрицание на все более широкие социальные системы, демонстрируя максимальную готовность к разрыву связей.

Карьерные стратегические диспозиции определяют разницу в карьерных устремлениях разных типов матримониальных диспозиций молодежи. Вне зависимости от матримониальной диспозиции, доминирующей карьерной целью является высокий заработок (от 58,8% у неформального типа, до 65,9% у либерального). В то же время, жихненный план «работать по специальности» демонстрирует сравнительно низкие и наименее дифференцированные значения (от 38,2% до 43,8%). Это свидетельствует о глубокой инструментализации профессионального выбора в сознании молодежи: образование и специальность воспринимаются не как призвание или основа идентичности, а, прежде всего, как ресурс для достижения материального благополучия. Ценность профессии замещается ценностью дохода, что отражает общий тренд рыночной рационализации жизненных траекторий (Таблица 6).

Представленные данные о карьерных стратегиях позволяют исследовать ключевой аспект жизненного планирования, находящийся в диалектической взаимосвязи с матримониальными установками. Карьера выступает не только экономическим базисом, но и сферой идентичности, статуса и самореализации, что обусловливает сложное взаимодействие с семейными проектами. Анализ выявляет как конвергенцию определенных установок, так и выраженную специфику, соответствующую логике каждого типа.

Так, либеральный тип в карьерной сфере демонстрирует диспозионную модель сбалансированного карьерного рефлексивизма. Данная группа лидирует или делит лидерство по большинству индикаторов, связанных со статусным ростом и управлением: стать высокооплачиваемым специалистом (65,9%), сделать успешную карьеру (61,4%), стать знаменитым в сфере (44%). При этом показатели по предпринимательству и руководству не имеют выраженного пика, что указывает на диверсифицированный, гибкий подход. Карьера для либерального типа является ключевым полем для рефлексивного проектирования собственной биографии, где значимы и доход, и признание, и возможности для развития. Эта стратегия согласуется с общей установкой на осознанный выбор и максимализацию возможностей во всех сферах жизни.

Эгоцентричный тип определяют карьеру как высшую форму самореализации, но при этом наблюдается определенный парадокс. Группа подтверждает свою ключевую ценностную доминанту: план «сделать успешную карьеру» достигает здесь максимума – 66,2%, превосходя даже либеральный тип. Однако другие компоненты карьерного успеха (руководство, обучение других) выражены слабее. Это формирует профиль гипертрофированного карьеризма, где карьера понимается не как комплекс статусов и функций, а как нарратив личного триумфа и основное мерило самореализации, потенциально замещающее семейные достижения. Высокий заработок (64,3%) является не самостоятельной целью, а необходимым атрибутом этого успеха. Низкие значения планов, связанных с передачей знаний (обучать – 30,9%) и управлением людьми, могут указывать на индивидуалистический, а не коллективистский характер этого стремления.

Традиционный тип ориентирован на умеренный успех в рамках стабильности. Для данной группы характерны средние или чуть ниже средних показатели по амбициозным карьерным планам (успешная карьерa – 55,2%, руководство корпорацией – 33,4%), при сохранении высокого базового ориентира на высокий заработок (61,8%). Карьерные стратегии традиционного типа можно охарактеризовать как ориентированные на надежность и социальную приемлемость, а не на прорывной успех. Карьера важна как основа материального обеспечения семьи (традиционная мужская роль) или как допустимая сфера приложения сил до создания семьи (для женщин). Однако она не должна дестабилизировать семейный уклад, что объясняет относительную сдержанность в отношении рисковых (собственный бизнес) и чрезмерно поглощающих (управление корпорацией) сценариев.

Неформальный тип наиболее противоречив. При относительно низком интересе к линейной карьере по специальности и высокому заработку, наблюдаются неожиданно высокие планы в сфере управления и предпринимательства: управление организацией (42,9% – максимум), управление корпорацией (38,9% – максимум), собственный бизнес (41,6%). Это может интерпретироваться двояко. С одной стороны, это может отражать установку на радикальную автономию и контроль над своим положением, где собственный бизнес или высокая руководящая позиция воспринимаются как способ минимизации внешней зависимости от правил и начальства. С другой – это может быть компенсаторной фантазией о тотальном контроле над социальной средой, которая в приватной сфере отвергается. Низкий интерес к «успешной карьере» (55,3%) при высоком – к управлению, указывает на специфическое понимание успеха не как продвижения по лестнице, а как обретения власти и независимости.

Таким образом, карьерные стратегии региональной молодежи образуют сложный ландшафт, где доминирующий запрос на материальный успех накладывается на глубоко различные ценностные матрицы, задающие смысл и допустимые формы его достижения. Матримониальные диспозиции выступают здесь не как прямой детерминант профессионального выбора, а как фундаментальный культурный код, структурирующий отношение к успеху, риску, власти и социальным обязательствам в трудовой сфере. Либеральный тип воплощает модель адаптивного, многомерного успеха. Традиционный тип стремится к успеху, ограниченному рамками стабильности и семейных обязанностей. Эгоцентричный тип замещает семейный проект карьерным триумфом. Неформальный тип ищет в карьере не успех, а абсолютную автономию и контроль. Ключевым вызовом для системы образования и рынка труда региона является необходимость предложить дифференцированные траектории и смысловые рамки, которые позволили бы конвертировать эти разнонаправленные, а иногда и внутренне противоречивые амбиции в продуктивные и социально интегрированные профессиональные биографии.

Духовно-нравственные стратегии как нельзя более четко характеризуют выделенные типы молодежи с разными матримониальными диспозициями и дают яркие черты к их общему социальному портрету. Наблюдается общая тенденция: планы по повышению культурного уровня имеют сравнительно более высокие и консолидированные показатели (от 31,3% у эгоцентричного типа до 37,6% у либерального), чем планы, связанные с религиозной идентификацией и практикой (от 21% до 35,6%). Это свидетельствует о секуляризационном тренде и примате «горизонтальной» самоактуализации через культуру над «вертикальной» связью с сакральным. Культура воспринимается как универсальный и социально одобряемый ресурс для развития личности, в то время как религия становится предметом более личного, часто факультативного выбора, интенсивность которого сильно варьируется в зависимости от ценностного типа (Таблица 7).

Традиционный тип демонстрирует наиболее высокие показатели по планам, связанным с институциональной религиозностью и межпоколенческой трансляцией ценностей: «ввести в религию своего ребенка» (30,1% – максимум), «повысить религиозную культуру»
(35,6% – максимум, согласно второй строке). Нравственность здесь понимается как следование внешним, данным свыше и передаваемым по наследству нормам, за соблюдением которых следует общественный контроль (29,6% – помощь в контроле за нравственностью). Героизм («совершить подвиг») так же имеет традиционалистскую окраску (27,1%, уступая только неформальному типу), вероятно, связываясь с жертвенностью во имя коллектива или государства. Это модель нормативно-интегрированной нравственности, где личный моральный выбор подчинен внешнему авторитету.

Либеральный тип характеризуется умеренными и сбалансированными показателями по всем пунктам, с легким акцентом на культурное развитие (37,6%) и относительно пониженным интересом к воспитанию религиозности у детей
(25,5% – минимум). Это соответствует этике рефлексивного и автономного морального субъекта, который формирует собственную систему ценностей через потребление культуры и личный опыт. Нравственный поступок и героизм («стать примером» – 30,8%, «подвиг» – 26%) лишены здесь сакрального ореола и могут рассматриваться как акты гражданской ответственности или личной чести, вытекающие из внутренних убеждений, а не из предписаний.

Эгоцентричный тип последовательно показывает наиболее низкие значения по всем без исключения показателям духовно-нравственных планов. Это является прямым следствием декларируемой иерархии ценностей: сфера морали и духовности, предполагающая ориентацию на «Другого» (Бога, общество, ребенка, моральный идеал), системно вытесняется проектом самореализации, сфокусированным на самом индивиде. Культурный уровень (31,3%) важен как атрибут успешной личности, но не как путь к трансценденции. Эта позиция представляет собой радикальную имманентность, где мораль, если и существует, носит сугубо контрактный и инструментальный характер. Низкие показатели планов, связанных с детьми (16,6%) и контролем нравственности (19,7%), подтверждают отсутствие просоциальной и трансгенерационной ответственности.

Неформальный тип проявляет амбивалентный поиск экзистенциальных оснований вне институтов. Профиль данной группы наиболее парадоксален (как, впрочем, и в других жизненных стратегиях). При отрицании базового социального института (семьи) и относительно низком интересе к религиозной институционализации, они показывают неожиданно высокие планы в сфере героического действия («совершить подвиг» – 28,8%, максимум) и морального примера (30,5%). Это может указывать на поиск интенсивного экзистенциального опыта и личной значимости через единичные, пограничные акты, которые компенсируют отчуждение от рутинных социальных норм и идентичностей. Их «подвиг» – не жертва во имя традиции, а, возможно, жест радикальной самоутверждения или защиты маргинализированных ценностей. Относительно высокий показатель «помощи в контроле за нравственностью» (25,7%) может отражать не охранительный, а скорее нонконформистский, «контрольный» импульс по отношению к моральному большинству.

Духовно-нравственные стратегии региональной молодежи образуют смысловое ядро, вокруг которого кристаллизуются все прочие жизненные планы. Матримониальные диспозиции здесь выступают как глубинные структуры, предопределяющие сам способ конструирования морального порядка и поиска смысла. Традиционный тип ищет опору во внешнем, трансцендентном авторитете и преемственности поколений. Либеральный тип строит автономную этику на основе рефлексии и культурного диалога. Эгоцентричный тип редуцирует мораль до рамок личного успеха, демонстрируя симптоматичный «нравственный дефицит». Неформальный тип пытается обрести экзистенциальную значимость через разрыв с нормами и интенсивный личный опыт на грани героического/девиантного. Таким образом, регион сталкивается не просто с разнообразием мнений, а с фундаментальной плюрализацией моральных онтологий. Ключевым вызовом является поиск языка и практик, которые позволили бы обеспечить минимальный моральный консенсус для общежития между носителями этих различных онтологий, предотвратить маргинализацию и конфликт, а также создать условия для осмысленного духовно-нравственного поиска, не сводящегося ни к консервативному догматизму, ни к потребительскому релятивизму. Будущее социальной сплоченности региона в значительной степени зависит от способности публичной сферы артикулировать и соединить эти разнородные этические голоса в продуктивный диалог.

Также, как и духовно-нравственные стратегии, самосохранительные стратегии наглядно показывают, что «традиционность» в матримониальных стратегиях и диспозициях становится позитивным фактором в реализации всех стратегически значимых направлений – так, поставленный курс на здоровье нации, на продолжительность жизни, включение в спорт и физическую культуру обуславливает соответствующие ориентиры, которых более всего придерживается именно традиционный тип. Именно для него более других характерен выбор (и он же является приоритетным для данного типа) осознанного контроля и поддержания собственного здоровья, что также отражается в планировании жизненных шагов, связанных с активным спортом, здоровым питанием, отказом от вредных привычек и даже желанием быть спортивным волонтером. Можно сказать, что традиционный тип молодежи воспринимает здоровье как долг и ресурс для выполнения семейных ролей. Показатели желаемого долголетия (до 70 лет – 57,6%, до 80 – 50,1%, до 90 – 43%, до 100 – 37,8%) существенно выше, чем у других типов (Таблица 7). Это формирует модель телесной аскезы и ответственного менеджмента здоровья, где забота о себе мотивирована не столько гедонистическими соображениями, сколько необходимостью быть надежным кормильцем, родителем, опорой для старшего поколения. Высокая готовность к диспансеризации (53,2%) подтверждает установку на профилактику как на норму. Здесь тело – инструмент служения семейному долгу.

Либеральный и эгоцентричный типы относятся к здоровью как капиталу для самореализации. Показатели этих двух групп по базовым практикам близки, но их мотивационные структуры различаются. Для либерального типа здоровье является частью рефлексивного проекта «управляемой самости», необходимого для поддержания высокого качества жизни, продуктивности и возможности осуществлять множественные выборы. Для эгоцентричного типа здоровье и физическая форма – это, прежде всего, критически важный актив для профессиональной самореализации и достижения «невероятных высот мастерства», а также условие личной независимости. Снижение показателей долголетия у эгоцентричного типа (до 70 лет – 42,6%, минимально) может указывать на более утилитарное отношение: здоровье важно для интенсивной самореализации «здесь и сейчас», но далекие горизонты менее релевантны.

Неформальный тип демонстрирует системное снижение по всем показателям самосохранительных выборов, что является наиболее ярким индикатором ее социальной маргинализации. Низкие значения по спорту (47,8%), отказу от вредных привычек (~50%) и здоровому питанию (39,4%) указывают на дефицит ресурсов (временных, мотивационных, экономических) и/или ценностную девальвацию практик заботы о себе, институционально одобряемых обществом. Крайне низкие ожидания долголетия (до 70 лет – 39,4%) отражают не только пессимизм в отношении будущего, но и, возможно, глубинное экзистенциальное безразличие к протяженности биологического существования, лишенного, в их восприятии, смысловой наполненности.

Самосохранительные стратегии региональной молодежи, на самом деле, образуют биографическое основание, на котором возводятся все прочие жизненные проекты. Отношение к здоровью и долголетию выступает точным индикатором глубины и характера включенности индивида в социальный временной континуум. Традиционный тип, прочно встроенный в межпоколенческую цепь обязательств, максимизирует свой биологический капитал для их исполнения. Либеральный тип рационально управляет здоровьем как ресурсом для реализации множественных жизненных возможностей. Эгоцентричный тип фокусируется на здоровье как на инструменте сиюминутной эффективности и саморазвития, пренебрегая отдаленными перспективами. Неформальный тип, отвергая сам социальный порядок, де-факто отказывается и от инвестиций в свое биологическое будущее в его нормативном понимании. Таким образом, региональные системы в отношении молодежи сталкивается с задачей не просто пропаганды ЗОЖ, а глубинной работы по расширению «горизонта жизненности» и чувства будущего у разных групп молодежи.

Саморелизационные диспозиции также расставляют особые акценты в матримониальных типах молодежи. Данные по саморелизационным (самореализационным) стратегиям представляют собой концептуальный синтез и вершину всей системы жизненного планирования, аккумулируя и субординируя установки из других доменов (экономика, карьера, семья) в рамках единого экзистенциального проекта. Анализ этих стратегий позволяет выявить, каким образом различные матримониальные диспозиции структурируют понимание «подлинной жизни», призвания и конечных целей человеческого существования. Данные демонстрируют как парадоксальную общность, так и фундаментальные расхождения в интерпретации ключевых концептов самореализации. Первые три позиции («найти призвание», «дело жизни», «развить таланты») демонстрируют исключительно высокий и консолидированный уровень значимости для традиционного, либерального и эгоцентричного типов (значения от 64,6% до 75,6%). Это свидетельствует о полной интериоризации современной культурной парадигмы, требующей от индивида не просто функционирования, а обретения уникального предназначения и его реализации. Однако консенсус носит формальный характер, поскольку содержательное наполнение «призвания» радикально различается. Для традиционного типа его эпицентром является семья (67,5%), для либерального и эгоцентричного – профессиональная деятельность и творчество, что подтверждается структурой распределения ответов (Таблица 9).

Для традиционного типа самореализация выступает как исполнение предустановленных социальных ролей. Данная группа демонстрирует максимальные значения по ключевым индикаторам экзистенциальной укорененности: «найти призвание» (75,6%), «реализоваться в семье» (67,5% – абсолютный максимум). При этом показатели, связанные с публичной славой (39,8%) и творчеством (49,6%), относительно ниже. Это формирует модель коммунитарной самореализации, где «дело жизни» понимается не как индивидуальный прорыв, а как успешное и осмысленное выполнение социально санкционированных ролей – супруга, родителя, кормильца. Высокий профессионализм (62,6%) важен как средство обеспечения этой семейной реализации. Самореализация здесь – это аутентичность в следовании традиционному пути, а не в его трансценденции.