Современные демографические и экономические изменения, а также дефицит трудовых ресурсов и трансформация международных миграционных потоков усиливают роль трудовой миграции как одного из значимых факторов развития государств евразийского региона. Для России, сохраняющей статус крупнейшего центра притяжения мигрантов на постсоветском пространстве, становится особенно важным выявление драйверов, определяющих намерения жителей стран СНГ относительно трудовой мобильности. В то же время большинство исследований по-прежнему ориентировано преимущественно на макроэкономические детерминанты миграции, тогда как ценностно-мотивационные, индивидуальные факторы изучены существенно меньше. Цель данной статьи – провести сравнительный анализ факторов, влияющих на желание мигрировать в Россию по работе среди населения Армении, Беларуси и Таджикистана, представляющих три различные модели миграционной мобильности в евразийском пространстве. В качестве эмпирической базы исследования использованы данные международных опросов Россотрудничества (2022, 2025 гг.) и Евразийского банка развития (2012, 2015 гг.), охватывающие репрезентативные выборки взрослого населения Армении, Беларуси и Таджикистана. Использование двух взаимодополняющих баз данных позволило раскрыть более подробно анализ современных факторов, формирующих миграционные намерения, с изучением их динамики в контексте страновых направлений миграции на протяжении более чем десяти лет. Для решения исследовательских задач применялись методы описательной статистики, корреляционного анализа и бинарной логистической регрессии, что обеспечило более точную оценку влияния разнообразных характеристик на вероятность проявления намерения трудовой миграции. Полученные результаты свидетельствуют, что при наличии общего интеграционного пространства миграционные стратегии населения исследуемых стран формируются под воздействием различных факторов. В Армении значительную роль играют драйверы восприятия принимающей страны (России); в Беларуси – детерминанты возможностей, открывающихся на новом месте; в Таджикистане – стимулы, продиктованные локальным сообществом и материальным положением семьи. При этом, объединяющим стимулирующим обстоятельством для граждан всех исследуемых государств стало наличие родственников, друзей и иных знакомых в России как фактора, способного облегчить адаптацию к среде принимающей страны и как следствие снизить психологические риски. Сравнительный анализ выявляет также постепенную диверсификацию направлений международной миграции при сохранении России в числе ведущих центров притяжения в Евразии. Результаты исследования расширяют понимание закономерностей миграционной мобильности в евразийском пространстве и могут быть использованы при формировании миграционной политики и механизмов евразийского сотрудничества с учётом особенностей стран происхождения потенциальных трудовых мигрантов.
Modern demographic and economic changes, labor shortages, and shifts in international migration flows have reinforced the role of labor migration in the development of the Eurasian region. As the largest destination for migrants within the post-Soviet space, Russia has become a key example for understanding the factors that shape migration intentions among citizens from the Commonwealth of Independent States (CIS). Previous research has mainly focused on macro (economic) factors, but there has been less attention paid to value-based micro-foundations. This article provides a comparative analysis of labor migration drivers to Russia among residents from Armenia, Belarus, and Tajikistan, which represent three different models of migration within the Eurasian area. The empirical analysis is based on international survey data collected by Rossotrudnichestvo (2022 and 2025) and the Eurasian Development Bank (2012 and 2015). These datasets introduce nationally representative samples of the adult populations of Armenia, Belarus, and Tajikistan, allowing to examine both the current determinants of migration intentions and their evolution over more than a decade. The study carries out descriptive statistics, correlation analysis and binary logistic regression to assess the influence of socio-demographic characteristics, perceptions of Russia, social capital and other value-motivational factors on the likelihood of expressing an intention to migrate to Russia for work. Despite a shared integration framework, the findings show that migration intentions are shaped by different combinations of factors across the three studied countries. In Armenia, attitudinal drivers, for instance, perceptions of Russia as the destination country, are considered as the strongest determinants of migration intentions. In Belarus mobility intentions are primarily associated with the perceived opportunities offered by the Russian labor market. In Tajikistan community influences and household economic conditions interplay a more prominent role. At the same time, the presence of relatives, friends or other social contacts in Russia comes up as a common factor across all three countries, facilitating adaptation to the host society and reducing the perceived risks of migration. The comparative analysis also reveals a gradual diversification of preferred migration destinations, although Russia continues to be one of the principal centers of labor attraction in the Eurasian region. These findings contribute to a better understanding of migration dynamics in the Eurasian space and provide an empirical basis for migration policy and regional cooperation strategies that account for country-specific migration patterns.